Чтение онлайн

– Послушай, – говорит он, – а ты не знала, за что арестовали Вольфсона?

– Нет, – качает головой Светка, – мне кто-то из девочек говорил: за порнуху. Смешно сейчас вспомнить, правда?

Глеб кивает. Да, понимает он, Света не просто ничего не знала об этой истории – те четыре года, что они учились вместе, она жила в другом мире. Там не было Галича и Оруэлла, Самиздата и политзаключенных – и вряд ли Глеб сейчас узнает, что было. Может, она и права: лучшие годы ее жизни.

– Вольфсона посадили за политику, – вздыхает Глеб. – Говорили, Чак на него стукнул.

– Да, было что-то такое, – отвечает Светка. – Я так и не поняла, чего все на него взъелись. Ну, пошла его мама к директрисе, так ведь – родной сын. Ты бы разве не пошел?

– У меня нет детей, – напоминает Глеб.

– Да, – соглашается Светка, – тогда другое дело.

Голубоглазая, пышнотелая, с круглыми коленками под коротеньким халатом, Светка вздыхает. Ей жалко Глеба: она всегда жалеет людей, доживших почти до тридцати лет и еще бездетных. Творчество, наука, друзья, думает она, – это все прекрасно, конечно. Но, наверно, люди живут для любви – к детям и к супругам.

Глеб берет фотоальбом, рассматривает обложку. Два котенка играют с клубком, трое утят идут к пруду, мама-утка торит тропу в густой траве. Спокойной ночи, спокойной ночи, малыши. Глеб думает о трупе Снежаны на лестнице, вспоминает резкий старческий голос, отец или дед на фронте были? – Дед под Сталинградом погиб. Да, значит, есть свидетель. Что может понимать Горский в своей Америке! К чему искать убийцу в Сети, когда можно поговорить со старухой с нижнего этажа?

Хочешь посмотреть? В альбоме вперемежку – фотографии детей, друзей дома и многочисленных пьянок в подвале у Абрамова. Глеб механически перелистывает страницы. Изредка попадаются знакомые лица – Ирка, Емеля, Абрамов.

Вот и вся моя жизнь, думает Светка. Вот для этого и живу. Дети, Максим, друзья. Денег, слава богу, хватает, Максим всегда зарабатывал больше меня раза в четыре, вот и побуду с детьми полгода, пока все не наладится. Там, глядишь, еще что-нибудь организуется. А может, шеф вернется.

– А кто это с ним? – спрашивает Глеб и показывает фото Влада Крутицкого, нежно обнимающего за талию модельного вида блондинку. На лице – умильная мина, весь он – воплощенная забота и участие.

– Машка, его жена, – отвечает Света. – У них какая-то романтическая история… типа, она была на конкурсе красоты, а он был спонсором. Что-то в этом духе.

Глеб закрывает альбом:

– Похоже, наш класс почти весь разъехался. Как говорится, иных уж нет, а те далече.

– Как Саади некогда сказал, – кивает Светка.

Она всегда была отличницей и все цитаты знала с точностью до знаков препинания. Жаль, думает Глеб, от этого никакого толку в жизни. Впрочем, как посмотреть. Пушкинская цитата заранее предупредила о судьбе друзей. Все и сбылось – порой даже не отличишь, кто далеко, а кто вовсе умер.

Черная доска, белые разводы. Светка Лунева в темно-синей школьной форме читает у доски с выражением, Валера Вольфсон смотрит на круглые коленки, едва прикрытые юбкой, слушает и улыбается про себя:

Светка читает с придыханием и трагическим пафосом. Светка Лунева – известная дурочка. На самом деле это веселое стихотворение, даром что о смерти. Впрочем, смерть тоже может быть смешной. В молодости Маяковский это понимал.

Лажа любит Маяковского – вот мы и проходим агитатора, горлана, главаря чуть ли не полгода. Каждый в классе получил по стихотворению, подготовил доклад, отчитался. Я выбрал себе "Нате!", Маяковский героического периода: Вам, любящим баб и блюда, жизнь отдавать в угоду? Я лучше в баре блядям буду подавать ананасную воду! Особенно мне хотелось посмотреть, какие лица будут у моих одноклассников, когда я скажу у доски слово "блядям". Правда, Лажа испортила мне эффект, посвятив пол-урока разбору вопроса: какой вариант "Во весь голос" предпочтительней – с "дерьмом" или с "говном".

Черная доска, белые разводы. Светка Лунева почти всегда носит школьную форму, хотя другие девочки ссылаются на НВП и ходят в джинсах. У Луневой круглые коленки, они торчат из-под короткого подола. Я рассматриваю их, пока она со слезой в голосе читает:

Туфли у Светки так себе, новые бы не помешали. Но с деньгами у ее родителей, видать, не ахти. Зато круглые коленки, вздернутый носик и голубые глазки, в которых – ни грана интеллекта.

Два года назад Оля Кунина из 9 "В" наглоталась снотворного и месяц провалялась в больнице. Почему-то об этом узнала вся школа, и, опасаясь рецидивов, учителя не упускают случая напомнить нам о ценности человеческой жизни.

По мне, человеческая жизнь особой ценности не представляет. Ценность жизни – новомодная, гуманистическая идея, пришедшая на смену Средним Векам и вере в магию. Так объяснил Учитель.

С математической неопровержимостью это означает: если ты веришь в магию, в вертикальную иерархию, в Высшие Силы, то человеческая жизнь больше для тебя не ценна – как не была она ценна для викингов, для воинов Валгаллы.

Черная доска, белые разводы, круглые коленки, вздернутый носик. Разве у этого есть ценность? Такие, как Светка, – только строительный материал. Глупенькие хорошенькие куколки, годные для удовольствия или деторождения. В Третьем Рейхе таких отправляли в публичные дома или делали из них примерных жен. Разница, к слову, невелика.

Третий Рейх. Обычное, профанное мышление не объясняет, чем был фашизм для Европы. Школьная программа и советские книги не говорят, почему эмблемой СС была мертвая голова, почему эсэсовцы ходили в черном, зачем вообще было создано это тайное общество. Мне повезло: я встретил Учителя, и узнал: Черный Орден был создан Гитлером, дабы вырастить племя людей-богов. В тайных Бургах ковались воины внутренней партии, проходившие через ритуалы "густого воздуха". Конечно, создатели "Семнадцати мгновений весны" ничего об этом не знали: пройди Штирлиц подобные ритуалы, вряд ли он остался бы советским разведчиком.