Чтение онлайн

Но не потребую! А наоборот.

– Вы что-то в национальную политику ударились, - заметил Толмачев. Насколько помнится, речь шла о домах творчества.

– Ага, о домах творчества. Да-с, не додумались умные головы из нашего писательского союза построить хоть один Дом творчества на южном берегу Белого моря, на исконно русской территории. Или на острове. Дом творчества "Соловки"! А? Там ведь все лето - белые ночи. Двадцать часов в сутки солнце светит. Загорай - не хочу! Твори, пока глаза не вылезут!

По счастью, перед визитом к Толмачеву писатель затарился не только наружно. До полной кондиции ему вполне хватило двух стаканов розового возможно, действительно крымского. Толмачев с воодушевлением уволок Пронина домой, уложил на продавленный диван, а рядом, как добрый самаритянин, поставил заботливо откупоренную бутылку все того же баснословного вина.

Вечер был спасен. И работал Толмачев в этот чудесный летний вечер с долгими сиреневыми сумерками по-ударному. Так во дни оны выражались изящные опять же беллетристы...

Конечно, раньше ему приходилось писать - и предостаточно: справки, аналитические записки, тематические обзоры, проекты разработок и отчеты. Правда, когда он стал референтом Савостьянова, количество писанины сократилось. Генерал, помешанный на секретности, сам не любил бумажек и подчиненных заставлял творить в уме. Однако все, над чем до сих пор работал Толмачев, предназначалось, если так можно выразиться, для закрытой печати. Теперь же ему понадобилось выйти к массовому читателю и телезрителю.

На встречу с контактом Толмачев отправился на метро. Пожалел "жигуленка", у которого начали клинить тормозные колодки в левом переднем барабане. Ни самому посмотреть некогда, ни в техцентр отогнать нет времени... Ну, пожалел машину.

А в метро пришлось пожалеть себя.

Перед станцией "Каширская" загорелся вагон в составе. А может, не вагон, а только проводка. Или букса. Или черт его знает, что там может гореть.

Едкий химический дым затянул подземелье, синими волнами вполз в людскую массу. Кашлем и воплями зашлись пассажиры, спрессованные так, что много людей на предыдущей станции, на "Кантемировской", просто не смогли попасть в поезд.

Толмачев чувствовал животный ужас толпы и, сцепив зубы, сдерживал собственный страх. Спина у него мгновенно взмокла, а легкие стянуло удушьем. Не так бы хотелось умереть. Поблизости кого-то шумно рвало, а окружающие не могли даже расступиться.

– Водитель!
– орали в переговорное устройство сразу несколько человек.
– Машинист, сука! Горим же! Не молчи, твою мать, не молчи!

– Плохие вам были коммунисты?
– вопросил вагон жилистый дед напротив Толмачева.
– Вы их еще попомните... При коммунистах в метре не горели!

Переговорное устройство безмолвствовало, и это еще больше нагнетало панику. Может, подорвали головной вагон, вяло думал Толмачев. Вот машинист и молчит. Две или три минуты паники показались ему вечностью. По счастью, поезд заурчал, дернулся, пошел и через несколько метров затормозил на "Каширской". Машинист невозмутимо сообщил, что по техническим причинам поезд дальше не пойдет, и попросил освободить вагоны. Но и без его приглашения люди, давя друг дружку и теряя вещи, уже вываливались на платформу, корчась и выхаркивая вонь и горечь дымящегося пластика. Подоспевшие путейцы в оранжевых спецовках начали растаскивать вагоны.

На ватных ногах Толмачев поднялся наверх, к солнышку, сговорился у цветочного рынка с владельцем замызганного "Москвича" и покатил барином по проспекту Андропова.

– Ты чего зеленый?
– вдруг спросил водитель, пожилой, не очень бритый мужичок.
– Чего зеленый, говорю, товарищ? Плохо, что ли?

– Не плохо - хреново, - пробормотал Толмачев.
– Останови-ка на минутку...

Отошел к какому-то бетонному забору, украшенному матерным ругательством в адрес президента, и с облегчением выбросил к чертовой матери завтрак.

– Вот оно как, с бодуна, - сочувственно сказал хозяин "Москвича". Хорошо бы сейчас пивка, товарищ...

– Точно, - вздохнул Толмачев, забираясь на сиденье.
– Только пивка и не хватает.

Впрочем, уже на Пушкинской он купил две жестянки немецкого пива. Одну выпил, закапав качественной баварской пеной голубую распашонку. А потом, отдышавшись и угостившись сигаретой, пошел от бронзового Пушкина к кинотеатру "Россия".

Солнце стояло довольно высоко и припекало затылок. Медленно шел он мимо скамеек, забитых бездельниками, приезжими с дерматиновыми тачками, беженцами с детьми. Куча грязноватых кавказских мальчишек, посверкивая глазами, зубами и соплями, шумно прыгала в мелком фонтанчике посреди сквера. Милицейский наряд в летней форме лениво болтал у выхода из сквера на улицу Чехова, переименованную в Малую Дмитровку. Болтая, милиционеры синхронно покручивали в крепких крестьянских лапах увесистые батоны-демократизаторы. По традиции, заложенной перестройкой, на Пушкинской собирали крикливые митинги то радикал-демократы, то национал-радикалы, и потому в окрестностях памятника великому поэту всегда дежурили самые крутые милицейские наряды.

Контакт уже был на месте - на пандусе кинотеатра. Облокотясь на ограду, он курил и щедро стряхивал пепел вниз - на дорогу с машинами, на сквер с фонтаном. Он не стал дожидаться Толмачева, а сбежал по лестнице и пошел, поматывая черной пижонской сумкой, через дорогу, мимо касс кинотеатра-к Министерству печати и информации. Толмачев выждал минуту и отправился следом.

На тенистом старом Страстном бульваре народу было меньше. Контакт устроился на пустой скамейке, заложив ногу на ногу. Он вновь закурил, подрыгивая ногой в такт одному ему слышимой музыке и провожая взглядом девушек в невесомых одеяниях.

Толмачев сел рядом.

– Ну, давайте! Что там у вас...

Контакт говорил буднично, не меняя позы.

Толмачев достал из кейса несколько листочков с разработками и вторую банку пива. Жестянка, поболтавшись в портфеле и нагревшись, рванула, словно дымовая шашка. Только вместо дыма исторгла струю пены.

Потягивая пиво мелкими глотками, Толмачев искоса посматривал на соседа по скамейке. Костистый шатен с вислым носом, аккуратно выбрит, в бежевой рубашке с галстуком в тон серым брюкам и плетеным, жемчужного цвета летним туфлям. Темные очки в тонкой оправе. Типичный "продавец воздуха" чиновник новой генерации. Толмачев знал, что фамилия контакта Хоботов, что работает он в Центре социологических прогнозов - ЦСП.