Гуляй Волга
Шрифт:
– О чем ему со мной, дураком, беседовать? – отвечает рыбак. – Просил он для умной беседы всех мудрецов-думщиков той же дорогой к нему прислать.
Мудрецы – круть-верть, туда-сюда, не тут-то было. По приказанью царевны, свалили их всех на кострище и сожгли [70/71] под барабанный бой. Рыбак не будь дурен, царевну на себе оженил и сам царем стал. Весь народ возрадовался. На целый год пошло у них пированье. И я там был, вино и мед пил, украл царев шлык, в подворотню – шмыг, и поминай как звали...»
Отгремела весна
отсверкала красна.
Кама вбралась в берега, загустели леса, в лесах – калина, малина и дикое вишенье, хоть косой коси.
Заря зорю встречала.
В лесах тосковала кукушка, на перекатах судак бил малька, и по ночам – в грозы – над омутами, как свиньи, плескались сомы.
Крепко спится под шум ветра, под плеск волны.
Шли своей силою на веслах и на шестах, и бечевою, подпрягая в лямки набранных по пути татар и чувашей, бежали парусным погодьем.
Секли дожди, хлестала волна.
Полон дикого своеволья и напористой силы, Ярмак не щадил ни своих, ни чужих костей и – гнал. Вставал он раньше всех, наскоро молился на закопченную складную икону и тормошил караванного:
– Поплыли!
Караванный поднимал куренных старшин:
– Поплыли!
Куренные старшины будили людей:
– Поплыли!.. Поплыли!..
Подымались лохматые, рваные, с запухшими от комариных укусов рожами, крестились на алевший восток, обжигаясь хлебали заранее сваренную кухарями ушицу и, на ходу дожевывая обмусоленные овсяные лепешки, валились к стругам.
– Поплыли!
– Водопёх, выбирай бросовую, толкайся!
– Загребные, на весла!
Струги гуськом пробирались вдоль бережка.
– Ох, братцы, спал я нынче, – клюй ворона глаз – и носом бы не повел.
– Всех нас атаман примучил, ребро за ребро заходит.
– Торопыга.
– Крутенек батюшка, да пререкаться-то с ним не приходится.
– Терпи, кость, плывешь в гости.
– Вестимо, на то и гульба...
– Горе наше тут гуляет..
В самую жару устраивали привал. Наскоро пожевав чего придется, расползались в кусты и, укутав головы в тряпье, отдыхали. В полуденной тишине сонно бормотал ручей, перебирая [71/72] обмытые камни. Склонившись над ручьем, как завороженные дремали ивы.
И снова атаман гнал по стану позыватых:
– Поплыли!..
В полулета добрались до Орла-городка, бревенчатые башни которого были видны издалека.
Горел празнишний день.
На звоннице звякал колоколишка. Усыпанный народом берег гудел, переливался цветными рубахами и сарафанами.
Купались невдалеке ребятишки, – были накатаны они на песчаную отмель словно крашенные луковым пером пасхальные яйца. Голые девки лежали на светлом песке одна подле другой, будто тугоносые осетры на багренье.
Из глоток казачьих лился яростный свист и хохот:
– Э-э, пчелки! ......медок!
– .................................................................................................................................
– Бабы, бабы, соловья вам нады, а то собакам выброшу...
Девки расхватали одежу и, сверкая наготою так, что у гулебщиков глаза ломило, бежали в талы.
Атаманова каторга легонько ткнулась в берег. Ярмак в чекмене темно-зеленого сукна шагнул через борт.
– Мир на стану!
– Мир! – отозвался старший Строганов.
– Славу Исусу и царице небесной.
– Аминь.
Мужики, по хозяйскому наученью, сдернули войлочные шляпчонки и пали на колени.
Позади Ярмака степенно переминались с ноги на ногу есаулы, из стругов на берег выпрыгивали казаки.
<