Халт
Шрифт:
Медноволосая с каждым его словом все сильнее сжимала кулаки, костяшки пальцев давно побелели, и, заметив это, она сделала глубокий вдох и разжала пальцы.
– В конце концов, будь все же благоразумной девочкой. Ты должна мне помочь! Ты знаешь, что будет, если не сделать этого.
– Силенок у тебя маловато угрожать мне.
– А по-моему, вполне достаточно. – Я мог бы тебя уничтожить уже давно, и твоя жизнь зависит лишь от твоего поведения. Мне ведь достаточно оголить твою спину. Сама знаешь, что сделают со шпионкой Хаоса.
– Мерзкий старикашка! – плюнула в него медноволосая, но он увернулся.
– Подумай, я ведь прошу всего ничего: просто чтобы шар им не достался. Поможешь – и я сделаю так, что никто не узнает про твое бурное прошлое.
– Не знаю, как в вашем Ордене, а у нас, у мародеров, предательство считалось самым отвратительным, что мог сделать человек. И если после всего, что я сейчас узнала, ты надеешься, что я буду помогать тебе, – ты мерзавец!
– Ты знаешь, кто умрет, если ты не будешь помогать мне.
– Да, – вдруг улыбнулась Аннет. – Ты.
Она взмахнула рукой, и из рукава на три четверти выскользнул стилет. Блеснув на солнце, он вонзился в горло старика, открыв дорогу крови, быстро покидавшей дряхлое тело. Маг захрипел, упал на колени, на мгновение уставился широко открытыми глазами на Аннет и ткнулся лбом в песок.
Лишь обжигающая боль бывшего когда-то черным шара выдернула Халта из видения. Он рухнул на колени, не выпуская артефакт, и застонал. Казалось, ладони обожжены до костей, а кожа на груди под кольчугой полопалась волдырями, но он не мог проверить это, ведь тогда пришлось бы выпустить шар из рук.
– Мне нужно с ними говорить?! – поднял он голову на своего предка. Теперь ему не нужен ответ, он сам его знал. Хаген стал учеником Хедина не потому, что был силен, жесток и решителен; не потому, что обладал способностями к магии. Нет. Он умел вести за собой других и отвечать за них. Он умел вести за собой словом, а не страхом. Он был для своих дружинников не только вожаком, не только удачливым вождем, в чьей дружине можно разжиться золотишком да славно потешиться в завоеванных городах – он был для них тем, кто дарует смысл всему происходящему. И Халт, как наследник великого рода и крови, должен сражаться не оружием – да, этого ему не дано, но словом. В этом его сила. Все, чего он добился, он добился не мечом, но словом.
Хаген понял, что его миссия выполнена, он все же решил ответить:
– Да. И не забывай, что словом можно не только убить, но и спасти. Спасти многих. Прощай, тан Хединсейский.
После чего чуть заметно поклонился и исчез.
Тан так резко вернулся в реальность, что зазвенело в ушах. Он все же отдернул левую руку и посмотрел на ладонь. Ладонь как ладонь. Целая и здоровая. Секунду спустя он понял, что держит в руках обычный черный шар, а не сгусток огня, но тот будто… живой. И Халт, повинуясь чутью, заговорил с ним, будто с грифоном или амфисбеной. Поначалу ничего не происходило, но затем к нему стали прорываться крики:
«Больно!»
«Больно!»
«БОЛЬНО!!!»
Сотни и тысячи душ взывали к нему, умоляли освободить, спасти, облегчить страдания.
Сотни лет черносолнцевцы убивали на Арене живых, сдирая с них магию, как скальп, накачивая этой силой артефакт; но вместе с последним заклинанием, вырванным из разорванной глотки или отлетевшим из простреленного сердца, в шар попадала и частичка души. Люди и гномы, половинчики и гоблины, левкрокоты и дипсы – хаоситам все равно, чью силу забирать, и все они томились в артефакте, не зная покоя. Знали ли об этом черносолнцевцы? Неизвестно. Но Халт сейчас узнал и понял, что может им помочь.
«Знаете, как обезвредить артефакт?» – спросил он.
«Да!» – ответил ему хор.
«Я вас освобожу, а вы разряжаете его так, чтобы никому не причинить вреда».
«Да!»
Халт закрыл глаза, еще глубже проник в огненную лаву, кипящую под черной каменной оболочкой, и начал говорить.
Души разлетались, будто быстрокрылые напуганные бабочки: прыская во все стороны, кружась вокруг потомка Хагена, взмывая ввысь и ныряя в песок.
Гномы не могли их ни видеть, ни слышать, но даже они почувствовали, что происходит что-то невероятное. Все остальные, обладающие магическим зрением, ошеломленно замерли. Даже повидавшие на своем веку всякое маги Ордена раскрыли рты.
Кто-то сразу улетел в иные миры, но большинство кружили вокруг высокого тощего альва. Души хотели отомстить своему губителю и, разъяренные, из бабочек превратились в осиный рой. Каждый сам по себе не мог причинить никакого вреда могущественнейшему магу, но сотни тысяч превратились в мощную силу, разбивающую все заклятия, пролезая в такие щелки в защите, какие не мог найти ни один, даже великий маг. Отмахиваясь от них, как от комаров, альв понял, что не может бороться с ними магией, и запаниковал. Вот тогда Флип нанес свой последний удар. Тяжелый клюв расколол череп хаосита, как до этого колол черепа несчастных, выброшенных на арену.
– Барук Казад! Казад Ай-мену! – вскинули гномы вверх кулаки.
Грифоны и перитоны победоносно зарычали, завыли, захлопали крыльями, а Халт протянул лже-Мадрасу черный шар.
– Ты просил его у меня – забирай. Я сдержал свое слово, исполнил обещание.
Архимаг бережно взял артефакт, но тут же с криком ярости отшвырнул прочь. Каменный шар ударился о стену и раскололся на несколько частей. Он был пуст. Каждая душа, вылетая из огненной лавы артефакта, забрала с собой то, что ей принадлежало, – частичку своей магии. И поделилась ею с тем, кого выбрала по доброй воле, с тем, кто освободил ее из плена.
Сонмы душ покружили над местом своей смерти и отмщения и с криком: «Тан Хединсея вернулся!» – унеслись прочь. А Халт ощутил в себе немыслимую, неведомую доселе силу – силу артефакта, которую никто, кроме него, никогда не сможет использовать, ибо сила эта дана ему не по праву завоевателя, а по праву освободителя.