Характер победителя
Шрифт:
Дальше он подошел к рубежу и миновал его довольно легко, без какой-либо мысли, на автомате. И сразу же встретился лицом к лицу с начальником охраны министра обороны.
Давид Кочари пришел в себя, едва увидел Телешевского, уловил его дыхание, словно понюхал нашатырного спирта. Скоро он убьет этого человека и станет единственным, кто сумел выжить в отравленной зарином атмосфере. И он, протянув руку, потребовал:
– Оружие!
Джемал Шавхелишвили, наблюдая эту сцену с бельэтажа, бросил под нос:
– А это неплохо совсем.
Он был рад тому, что одна из ключевых фигур этого дела ожила.
С этими мыслями Шавхелишвили дошел до спальни жены министра и бросил беглый взгляд на следующую дверь, в конце коридора: детская.
Дети министра в этот вечерний час наслаждались жизнью в Женеве. Они выросли как из коротких штанишек, которые бережно хранились в шкафах, так и из этой комнаты...
Молодая женщина – лет тридцати – лежала на кровати. Ее шелковая сорочка гармонировала, сливалась с атласным постельным бельем. То же самое можно было отнести и к коже этой грузинской красавицы, но только в последнюю очередь. Она была бледна... как княжна Тараканова, пришло к Шавхелишвили сравнение. Напугана, но не смертельно, как ее муж, с которым в браке она состояла последние четыре года. Она – женщина, а мужчины с женщинами не воюют. Женщину нельзя бить даже цветком. Даже красной розой. Она прекрасно знает об этом. Иначе чем еще объяснить ее относительное спокойствие... которое со временем могло перерасти в ледяное.
– А жаль... – обронил Джемал. И его смог расслышать дежуривший здесь спецназовец по имени Теймураз. Ни он, ни сам полковник Шавхелишвили не смогли бы толком объяснить причины его жалости.
– Внимание! – передал он по рации. – Минутная готовность.
Он был уверен в себе, как никогда. В эту минуту он мог уложить многое. Вот сейчас он уподобился театральному актеру: подошел к шкафу, снял с плечиков халат и подал вначале руку женщине, помогая ей встать с кровати, затем помог ей с халатом. Она завязывала пояс на ходу, стараясь не отстать от этого высокого, сильного мужчины.
– Ты можешь обнять жену, – разрешил Джемал, едва женщина вслед за ним перешагнула порог комнаты министра.
Минута вышла, и Шерхан начал обратный отсчет.
– Десять...
Он потянул из бокового подсумка ПДУ и надел маску отточенными движениями. Он мог находиться под защитой дыхательного устройства в течение двадцати минут.
– Девять.
Из другого подсумка он достал баллон и скрутил с крана стальную предохранительную проволоку. Теперь, чтобы пустить газ в помещение, достаточно было повернуть кран.
В руку Телешевского ткнулось ПДУ, над ухом прозвучал густой голос Кочари:
– Надевай противогаз. Быстро!
Теперь даже здесь, у самого выхода, ситуацию в свои руки взял Давид Кочари. Он не стал обременять себя дыхательным устройством – главное, чтобы аппарат был зафиксирован на майоре, зафиксирован камерой видеонаблюдения. Он не слышал, как отсчитывал последние секунды Шерхан, – у него не было рации. И он не мог опоздать. Наоборот – он поторопил события, и никто из команды «Дельта-Джи» – так именовалось подразделение полковника Шавхелишвили, не остановил его. Кочари выхватил свой табельный «кольт» и взвел курок, направил ствол на Телешевского.
– Пошел! На выход! Беги! Открывай дверь! – брызгал он слюной.
Сломленный за несколько дней плена, навсегда забывший о всплесках мужества и отваги – когда рубился с Шерханом, Телешевский рванул из двери так, словно завелся от искры надежды. Он уже не мог сообразить, что в его руках автомат, а лицо скрыто под резиной дыхательного аппарата. Он сбежал по ступеням и едва не споткнулся о безжизненную кучу тел. Он представлял собой отличную мишень и для начальника охраны, вооруженного пистолетом, и для второго автоматчика, который все это время был наготове, ждал этого момента.
Давид Кочари, воспользовавшись замешательством русского, шагнувшего в сторону, отстрелял в него из пистолета, как в мишень «бегущий кабан». Пули угодили майору между лопаток, и он, припадая на колено, крутнулся вокруг своей оси, замер, открыв рот. Но закричать от дикой боли не смог: еще две пули ударили ему в спину. Его правая сторона горела огнем, как будто он уже провалился в ад. К этому времени Кочари, окончательно вживаясь в роль, подбежал к своей жертве, опустился на колени так, чтобы не бросить тень на умирающего майора. Он сорвал с него маску и заглянул в его лицо; мог поклясться, что действительно увидел в этом человеке убийцу своего шефа.
А тот пока что был жив. Задержав дыхание, министр отпихивал от себя жену с посиневшим лицом. Глаза его вылезали из орбит, легкие вздулись и стали огромными, как будто вылезли из кастрюли с крутым кипятком. Изо рта вырвался зеленоватый парок – газ, который убивал его...
Они виделись Шавхелишвили замерзающими на полюсе холода людьми; мороз настолько страшный, что пар изо рта имел консистенцию сметаны. Желто-зеленого, настоящего ядовитого цвета. Почему, думал озадаченный Джемал, держа в руках пустой баллон, почему бесцветный газ «на выходе» приобретает цвет? Если у зарина нет реакции с воздухом, то он вступает в реакцию непосредственно с легкими, живой тканью? Он что, расслаивается, отдает часть себя? Этими вопросами он задавался в то время, когда на его глазах умирали два человека. Они зябли, выдыхая облачка газа, и менялись в лице. Еще секунда-другая, – и эти цвета сольются.
Первым сдался министр. Он убрал руку с горла, которой словно душил сам себя, и, показывая белок идеального цвета, завалился на бок. Его жена теперь не встретила сопротивления и повалились на грудь мужа. Последний выдох, и она, наконец-то, обрела покой.
«Отмучилась» – коротко подвел итог ее страданиям Шавхелишвили. И едва не снял маску: дело-то сделано. Но в доме по-прежнему витала смерть. Пройдет немало времени, прежде чем атмосфера очистится от ядовитых веществ.
«Вот я и приобрел еще один сон», – подумал Джемал. Но не кошмар, нет, был уверен он. Теперь в его сновидениях все будет сбалансировано. Он мог сказать себе, что излечился, если признать истиной его болезнь. «Клин клином вышибают. Клин клином...»
Ему показалось, что ядовитый газ нашел брешь в ПДУ – отсюда и мысли такие задурманенные, слегка отравленные; утренние мысли. Их надо пережить. Не гнать их, а пережить, пропустить через собственный фильтр, посмотреть, что осталось на нем, – иначе они придут снова, снова и снова.
Он вышел последним из министерских апартаментов, «фильтруя» последнюю в этот день навязчивую мысль: справедливый ли суд состоялся на министром обороны? Да – если учесть, что он проиграл войну. Он не мог не догадываться о том, что однажды за ним придут. Он знал разницу – в какой стране родился и в какой жил последние несколько лет.