Чтение онлайн

– Да! Ты прав, но я не могу думать без волнения, как он?., что он?.. Он так вырос за этот год, скоро уже дорастёт до тебя, он же у нас один! – Анна надолго замолчала, потом преклонила голову на плечо Александру Петровичу и сказала: – А как было бы хорошо, если бы…

Александр Петрович вздохнул:

– Ну вот! Ты опять об этом! Что же делать, если Бог не даёт нам второго ребёнка. А может быть, ещё не всё потеряно, отдохнёшь у моря… – Он немного помолчал. – Понимаешь, Анни, чтобы успокоить твои волнения, надо сейчас вернуться в Харбин, найти Сашика, забрать его на дачу и никуда не отпускать и самим никуда не ездить. Я надеюсь, ты со мною согласишься, что это уже невозможно.

Анна украдкой промокнула уголком платка блеснувшую слезу, Александр Петрович заметил это, взял её лицо в ладони, повернул к себе и поцеловал в оба глаза:

– Не грусти, всё образуется…

– Хорошо, Саша, может быть, всё и образуется! – Она посмотрела на него и спросила уже спокойнее: – А что ты читаешь?

Александр Петрович с облегчением вздохнул, он был рад переменить тему:

– Ах да! Совершенно забыл! Я недавно, недели две назад, видел Николая Васильевича, мы встретились около Управления дороги, и он дал мне обещанные свои московские очерки, помнишь, он ездил в Россию?

– Да, но это было так давно!

– Давно, четыре года назад, я сейчас перечитываю её подряд уже в третий или четвёртый раз!

– Так интересно? И ничего мне не сказал!

– Интересно? Как тебе сказать? Конечно, интересно, но очень горестно… он ведь пишет о России… сегодняшней!

Анна вздохнула.

– Я тоже иногда думаю о России, – она остановившимся взглядом смотрела в угол купе, в её глазах ещё не высохли слёзы, – и понимаю, что я её почти не помню. Я прожила здесь девятнадцать лет, и у меня такое ощущение, что это и есть Россия, а там какая-то другая страна, которой я вовсе не знаю.

Александр Петрович задумчиво смотрел на неё и, соглашаясь, качал головой:

– Приблизительно так оно и есть! А давай немного отвлечёмся от грустных мыслей. – Он взял книгу и раскрыл её на заложенной железнодорожным билетом странице. – Тут Россия такая, какой мы её видели. Николай Васильевич описывает пейзажи, которые сам наблюдал из окна, кстати, он так и назвал свои очерки, «Россия из окна вагона». – Александр Петрович закрыл книгу и показал Анне обложку: – Послушаешь?

Анна кивнула, она тоже была рада отвлечься от тревоживших её мыслей; Александр Петрович немного полистал, нашёл страницу и стал читать подчёркнутые им карандашом строчки:

– «Хорошо ехать, ехать… Тёплый вечер, окно открыто, льётся воздух русских полей, мелькают снопы сжатой ржи…»

Они, не сговариваясь, глянули в окно – за окном были совсем не русские поля, и нигде не было видно снопов сжатой ржи. Анна с сожалением посмотрела на Александра Петровича, и тот, грустно ухмыльнувшись, продолжал:

– «Ёлки, церковки, избы, речки…» Красиво всё-таки, правда? – произнёс он, то ли вопросительно, то ли утвердительно. – «…после Маньчжурии особенно отраден вид сельских церковок, полевых монастырей, – русский, тютчевский пейзаж… Ехал бы, кажется, так всегда, всю жизнь. Мы – странники на земле. Вот бы научиться этому мудрому бесстрастию странника…»

– Как он верно написал: «Мы странники на земле», – повторила Анна тихим, еле слышным из-за стука колёс голосом. – Очень похоже на нашего старика, он тоже уверяет, что все мы странники на земле! А что там ещё?

Александр Петрович перелистал страницы:

– Ещё? Ещё он пишет про людей, – нынешних, то есть тогдашних, тех, с кем встречался. Многое в его описаниях уже иное, а иногда даже очень смешно. А вот, – он нашёл что-то, – послушай, тут тоже интересно, это он уже приехал в Москву!

Он почувствовал, как Анна придвинулась к нему и прижалась плечом.

– «…Уже по населению московских автомобилей видишь всю разительность перемены правящего слоя. Я ожидал, что за семь лет верхушка революции внешне преобразится!.. – Александр Петрович пропустил несколько строк. – …За эти годы произошёл, скорее, обратный процесс по части костюма и вообще внешнего облика…» Ты слушаешь меня? – спросил он и наклонил к Анне голову. Она кивнула. – «…Не новые люди обзавелись обычной европеизированной осанкой, а, напротив, старая наша интеллигенция её утеряла. «Кэпка» стала положительно вездесущей… Служилое сословие смешалось, «увязалось» с рабочим классом. Вот на моторе член правления Госбанка, профессор Мануйлов, бывший ректор Московского университета. Постарел, поседел, но с непривычки обращает особое внимание костюм: коричневая рубашка и неизменная «кэпка». Вот профессор Котляревский, тоже на автомобиле… в грубой холщовой рубахе и вовсе без шапки». – Александр Петрович снова покосился на Анну. – «Сначала немножко странно бывало встречать старых своих знакомых в новом, «орабоченном» наряде. Но, конечно, скоро привык. Диктатура «кэпки» настолько универсальна, что даже самого скоро как-то потянуло ей подчиниться. Конечно, это пустяки, внешность. Но и она характерна. Диктатура рабочего класса!..»

При упоминании так смешно прозвучавшей «кэпки» Анна посмотрела на свою шляпку из китайской соломки с веселенькими цветочками на полях; последние предложения она расслышала местами.

Александр Петрович читал ровным голосом и иногда пытался обратить её внимание на что-то, что казалось ему смешным или важным, иногда его чтение перебивалось стуком колёс. Под эти звуки она немного отвлеклась от мыслей о сыне и подумала о том, что она никогда не понимала, что происходило в этой стране, она не понимала, что такое «диктатура рабочего класса», революция, Гражданская война, что такое вообще война. Она помнила отрывками из детства, когда в январе, в одно воскресное утро, – это было в начале 1905 года, Петербург будто бы взорвался: по всему Невскому, Миллионной, Марсовому полю ползали чёрные люди, за ними по снегу и мороженой мостовой тянулись красные длинные следы. По городу толпами носились городовые, они свистели, кого-то хватали и куда-то волокли. Она с няней была на улице Росси, няня ждала её после уроков в танцклассе, а потом они пробирались к Троицкому мосту через сошедший с ума город. Трамваи не ходили, поперёк скакали казаки с нагайками. Всё было страшно и непонятно. Тогда родители увезли её от всех этих ужасов в Варшаву, к дяде Янеку, папиному брату, потом… Потом всё успокоилось и стало по-прежнему, а потом появился Александр… и увез её сюда, в Харбин.

– Ты меня слушаешь? – вдруг спросил Александр Петрович.

– Да, да, Саша, конечно. – Анна вздрогнула и утвердительно сказала: – Очень интересно!

Александр Петрович видел, что она слушает и одновременно о чём-то думает, о своём.

– Тогда я продолжу?

Она кивнула.

– «…Сразу Москва ощутилась как нечто настолько родное, настолько своё, что туристский темп жизни неизбежно воспринялся бы как что-то оскорбительное, нелепое, искусственное. Жил как жилось, не приневоливая себя, но в то же время жадно вдыхая каждый атом московского воздуха, вживаясь в каждый элемент московского быта. Прекрасна по-прежнему Москва и гораздо больше прежнего интересна. Последнее особенно чувствуется на расстоянии, когда осмысливаешь непосредственные впечатления. Ключом бьёт интенсивная, бурная жизнь…» – Александр Петрович опять посмотрел на жену: – Тебе, наверное, неинтересно?

– Нет, что ты? Просто я Москву почти не знаю, я там была в детстве, а потом с тобой проездом, ты помнишь, всего несколько дней…

Он кивнул.

– Но ты читай, ты, наверное, соскучился по Москве, а мне про неё просто любопытно!

– «…Помню, как по мере приближения Москва преображалась в сознании, в душе. На чужбине, в эмиграции, издалека – она ощущалась огромным символом России, захватывала исторической величественностью, светилась в ореоле горя и славы. О ней мечталось, словно о Риме Третьем, и любовь к ней окутывалась атмосферой своеобразного романтизма. Сказывался «пафос дистанции»…»