Чтение онлайн

Но, может, хоть это поможет мне разрубить узел и, подобно Румпелыптильцхен, сплести из лжи золотую пряжу.

— Точно, — кивнула я. — Совсем как «День противоположностей».

Тогда ты так ласково мне улыбнулась, что я почувствовала, как между нами тает лед.

— Хорошо, — сказала ты. — Я тоже мечтаю, чтобы тыне рождалась на свет.

Когда мы с Шоном только начали встречаться, я оставляла ему гостинцы в почтовом ящике. Сахарное печенье в виде его инициалов, ромовую бабу, липкие булочки с засахаренными орешками, миндальные ириски. Обращение «сладкий мой» я понимала буквально. Я представляла, как он открывает ящик, чтобы достать счета и каталоги, а видит там мармелад, кусок медовика или сливочную помадку. «Ты не разлюбишь меня, если я наберу тридцать фунтов?» — спрашивал Шон, а я со смехом отвечала: «А с чего ты взял, что я тебя люблю?»

Конечно, я его любила. Но проявлять любовь мне всегда было проще, чем высказывать. Само слово «любовь» напоминало мне миндаль в сахаре: маленькое, милое, сладкое до невозможности. В его присутствии я начинала сиять, я ощущала себя Солнцем в созвездии его объятий. Но когда я пыталась высказать свои чувства, они словно ссыхались, становились похожи на бабочку, пришпиленную к застекленному планшету, или видеосъемку полета кометы. Каждую ночь, обнимая, он щекотал мне ухо фразой «Я люблю тебя», и кто-то как будто прокалывал хрупкий мыльный пузырь. Он ждал. И хотя я понимала, что он не хочет на меня давить, мое молчание его разочаровывало.

Однажды, выйдя с работы и не успев еще даже отряхнуть руки от муки (я торопилась за Амелией в школу), я обнаружила под «дворником» на лобовом стекле каталожную карточку с надписью «Я люблю тебя».

Карточку я положила в «бардачок» и тем же вечером подбросила Шону в почтовый ящик свежеиспеченные трюфели.

На следующий день после работы на лобовом стекле меня ожидал уже лист бумаги восемь с половиной на одиннадцать дюймов. Всё с теми же словами.

Я позвонила Шону и сказала:

— Победа за мной.

— Думаю, победит дружба, — ответил он.

Я испекла лавандовую панна котта и оставила ее на счете от «Мастеркард».

Он сравнял счет плакатной панелью. Послание можно было прочесть еще из окна ресторана, что мигом превратило меня в мишень для насмешек со стороны метрдотеля и шеф-повара.

— Да что с тобой? — удивлялась Пайпер. — Просто скажи ему о своих чувствах, и дело с концом.

Но Пайпер не понимала, и я не могла ей объяснить. Когда ты проявляешь свои чувства к человеку, они кажутся искренними и свежими. А когда говоришь, за словами может стоять одна лишь привычка или ожидание взаимности. Этими тремя словами пользуются все подряд. Обыкновенные слоги не могли вместить всего того, что я чувствовала по отношению к Шону, Я хотела, чтобы он испытал то же, что испытывала я рядом с ним, — это изумительное сочетание спокойствия, развратности и чуда. Хотела, чтобы он знал: всего лишь раз попробовав его, я безнадежно пристрастилась. Поэтому я предпочла испечь тирамису и оставить его под бандеролью от «Амазона» и листовкой каких-то наемных маляров.

На этот раз Шон позвонил мне.

— Между прочим, лазить в чужой почтовый ящик — это уголовно наказуемое дело, — сказал он.

— Тогда арестуй меня, — предложила я.

В тот день я вышла из ресторана в сопровождении всех своих сослуживцев, которые следили за нашим романом, как за спортивным матчем. Нашим глазам предстала машина, целиком обернутая в пергамент. Буквы, каждая размером с меня, складывались в слова «Я на диете».

Разумеется, я напекла ему булочек с маком, но на следующий день, когда я принесла уже имбирное печенье, булочки лежали нетронутые. Еще через день я не смогла даже впихнуть клубничную ватрушку в переполненный ящик. Пришлось занести ее домой. Шон открыл мне в растянутой белой майке. Из-за затылка, пронизывая его золотые волосы, бил яркий свет.

— Почему ты не ешь мое угощение? — спросила я.

Он с ленцой мне усмехнулся.

— А почему ты мне не отвечаешь?

— А ты разве не видишь?

— Не вижу что?

— Что я люблю тебя.

Он отворил разделявшую нас сетку, стиснул меня в объятиях и страстно поцеловал в губы.

— Наконец-то! — засмеялся он. — Я уже чертовски оголодал.

В то утро мы не стали печь вафли. Вместо этого мы наготовили коричного хлеба, овсяного печенья и ванильных брауни. Я разрешила тебе лизнуть и ложку, и кулинарную лопатку, и миску для теста. Часов в одиннадцать в кухню прибежала свежая после душа Амелия.

— Армия какой страны придет к нам на обед? — воскликнула она, но тут же схватила кукурузный кекс, надломила его и вдохнула теплый пар. — А можно вам помочь?

Мы сделали малиновый пирог и сливовые тарталетки, яблочные тортики, крученое печенье и миндальные бисквиты. Мы куховарили до тех пор, пока в кладовке не осталось припасов, пока я не забыла то, что ты сказала мне у пруда, пока не закончился сахар, пока мы все не перестали замечать отсутствие отца, пока не наелись досыта.

— А что теперь? — спросила Амелия. В кухне уже не было свободного места от выпечки.

Я так давно ничего не пекла, что, начав, не смогла остановиться. Наверное, я подсознательно еще была настроена на обслуживание целого ресторана, а не одной семьи (тем более неполной).

— Можем раздать соседям, — предложила ты.

— Ни за что! — возмутилась Амелия. — Пускай покупают.

— Мы пока не открыли свой бизнес, — заметила я.

— Так давай откроем! Торгуют же овощами возле домов. Мы с Уиллоу сделаем огромную вывеску «Сладости от Шарлотты», ты всё это завернешь…

— Возьмем закрытую коробку из-под обуви, — продолжала ты, — сделаем в крышке прорезь, и покупатели будут бросать туда деньги. Десять долларов за каждый пирог.

— Десять долларов? — фыркнула Амелия. — Скорее один, тупица…

— Мама! Она назвала меня тупицей…

Я представляла себе выбеленные стены, стеклянную витрину, столики кованого железа с мраморными столешницами. Представляла ряды фисташковых кексов в промышленной печи, тающее во рту безе и звонкое теньканье кассового аппарата.

— «Конфитюр», — перебила я тебя, и вы обе обернулись на мой голос. — Так и напишите на вывеске.

В ту ночь, когда Шон вернулся домой, я крепко спала. Когда же я проснулась, он уже снова ушел. Я бы и не знала, что он ночевал дома, если бы не кружка, оставленная в раковине.

В животе резало, но я увещевала себя, что это просто голод, а не досада. Спустившись в кухню, я поджарила тост и достала хрустящий белый фильтр для кофеварки.

Когда мы с Шоном только поженились, он каждое утро готовил мне кофе. Сам он кофе не пил, но вставал на службу рано и так программировал кофеварку, чтобы свежая порция ждала меня аккурат после душа. Уже с двумя ложками сахара. Иногда рядом лежала записка «До скорого!» или «Уже соскучился».