Худой мир
Шрифт:
— Смотри, что это?
Лиза послушно отвернулась, и тут же получила легкий тычок в бок от сестры.
— Эй! — крикнула она и кинулась в атаку. Они весело попихались какое-то время, а потом Лиза тоже сделала удивленное лицо и совершенно ненатурально закричала:
— Смотри, что там?
Марина сделала вид что верит, обернулась — и едва удержалась, чтобы не взвыть от боли.
— Лиза, — как можно спокойнее попросила она, чувствуя, как кровь течет по руке, — убери, пожалуйста, лезвие.
— Ой. Мариночка, прости, я нечаянно! — запричитала Лиза и отдернула руку-лезвие, очень неаккуратно, так что Марине опять пришлось прикусить губу. Она села на корточки и стянула одной рукой рюкзак.
— Ну, давай меня перевязывать. Сестра, бинт.
Когда дома отдыха, ютившиеся вдоль озера, скрылись из виду, а впереди замаячили разноцветные крыши дачных и жилых домов, напоминавшие птичий базар, их остановил чей-то возглас.
— Стоять!
Сестры замерли. Марина, не поворачивая головы, порыскала взглядом, но не нашла, откуда раздался оклик.
— Видите, стоим! — осмелев, крикнула она в ответ.
— Девчонка может пройти, ты — нет.
— Почему?
— По кочану. Есть приказ, зеленых пропускать, красных не пропускать. Нарушителей расстреливать на месте.
— С кем я говорю? — разозлилась Марина, — Покажись, что ли.
— Не положено, — недовольно ответил голос, — Все, проваливайте, а то буду стрелять.
— Война окончилась! — подала голос Лиза.
— Зубы мне не заговаривайте.
И все. Вот и весь сказ.
Марина схватила Лизу за руку и потащила в обратную сторону.
— Идем.
— А он что, не знает, что война закончилась? — спросила Лиза.
— Видимо, нет, — ответила Марина, а сама подумала: «Есть люди, которые молятся на то, чтобы она не заканчивалась»
— Как же мы пойдем? В обход, по железной дороге?
— Похоже на то, — вздохнула Марина. Вот и конец беспечности.
— А мама нас найдет, как думаешь?
Марина сразу узнала эту дрожь в голосе, эти слезинки в родных глазах. «Скучает, бедная. Нет-нет, а вспомнит»
— Найдет конечно, заяц. Или мы ее найдем. Помнишь, мы оставили ей записку?
— Надо было ее дождаться. Пошли бы все вместе.
Марина не спорила. Может, это было бы лучше. Но доктор ясно сказал — «Уходите из города как можно скорее». Они просидели в квартире два дня, а на третий, скрепя сердце, повернули ключ в замке и ушли. Вернутся ли они туда еще… Вдруг Марине стало абсолютно очевидно, что нет, не вернутся. Это не загородная прогулка, не поход, не экспедиция. Не чудесное приключение, о котором можно будет повспоминать на кухне за кружкой какао, вернувшись в обычную жизнь. Это и есть теперь их обычная жизнь.
— Нельзя было ждать. Ты же знаешь, можно было сильно заболеть. И воды дома не было, помнишь. Потом и свет пропал. Мама как приедет, ни минуты там не останется и пойдет нас искать.
— И позвонить ей нельзя… — Лиза шмыгнула носом.
«Ох-ох-ох», — подумала Марина, сунув руки в карманы. Нащупав невесть когда завалявшийся карандаш, она вытащила его и протянула Лизе.
— Напиши ей письмо. Бумажку сейчас найдем.
— Письмо? — заинтересовалась Лиза, — Давай напишу. А как мама его получит?
— А мы его передадим, — загадочно сказала Марина, — как встретим кого-нибудь, попросим передать. Мама пойдет за нами следом и получит письмо.
— А вороны умеют носить письма?
— Нет, Лиз, только голуби.
— Вон ворона сидит на пеньке, — Лиза указала пальцем, — Она точно не сумеет?
Ворона действительно сидела на пне, смотря черными глазками куда-то в сторону, и что-то с ней было не так. Нет, зеленому силуэту Марина даже не удивилась, равно как и поблескивающему металлу на крыльях. Птица не двигалась. Не моргала, не поворачивала голову, не переминалась с лапы на лапу. Словно окаменела.
— Лиза, красных точек или чего-то необычного вокруг не наблюдаешь?
Лиза медленно оглянулась, задействовав «Юного натуралиста», и помотала головой.
— Нет ничего. А что, ты что-то заметила?
— Может быть. Давай так. Играем в разведчиков. Ты забираешься воон в те елки и сидишь тихо-тихо, пишешь маме письмо. А я иду в разведку.
— Я хочу в разведку!
— Тише. Пойдешь в следующий раз, обещаю. А сейчас у тебя спец задание. Марш в елки!
— Есть «марш в елки!», — Лиза отдала честь и скрылась в зарослях.
Марина осторожно подошла к вороне и присела на корточки рядом.
— Ну здравствуй, союзная птица.
Она протянула руку и коснулась перьев. Мягкие. Кожа под ними теплая. Колотится маленькое птичье сердечко. И больше ничего, никакого движения.
«Что это, просто сбой микромашин? Или оружие? Тебя ли мы видели полчаса назад, или другую твою товарку?»
— Я считаю так, — продолжал доктор, закуривая, — «мне приказали, я лишь выполнял» — это все оправдания. Если солдату прикажут вырезать аппендицит, сыграть симфонию Шостаковича или добыть снега летом, он откажется. Скажет, что не может. Однако нажать на курок и лишить жизни другого человека он может. Это кажется ему простым. Это дает власть.
Марина решила идти ровно пятнадцать минут, и на исходе намеченного времени вышла к развилку — две дорожки уходили, петляя, на восток, во владения несчастного снайпера.
«Похоже, никого», — решила Марина и повернула назад, — «надеюсь, Лизка никуда не ушла».
И как раз в тот момент, когда девушка отошла от перекрестка на несколько шагов, на одной из тропинок показался велосипедист.
Сколько Марина помнила, отец никогда не проявлял к ней какого либо интереса. Просто по вечерам в доме возникал еще один человек, слабо отличавшийся от людей в телевизоре — тем тоже было все равно, что происходит в квартире, и выключались они одновременно. Лишь на некоторые праздники, в которые, как правило, Маринин день рождения не входил, он приходил чуть пораньше, подобревший и пьяненький, и делился впечатлениями. Иногда это были парады, и тогда он говорил «Да, с такой мощью нам ничего не страшно. Живем спокойно, никто нам не угроза и не указ. Что еще человеку надо для нормальной жизни?». Что он понимал под нормальной жизнью, оставалось загадкой. Что мама, что Марина, по его мнению, жили жизнью ненормальной — много гуляли, путешествовали и пели песни.