Чтение онлайн

— Так точно, сэр!

— Дай сигарету.

— Пожалуйста, сэр! — Сержант красиво и четко — словно специально тренировался — выхватил из нагрудного кармана пачку сигарет, протянул уорент-офицеру. Тот вытащил одну сигарету, помедлив, поразмыслив, взял еще одну. Поблагодарил:

— Спасибо. Свои кончились, а ночь длинная.

— Да, сэр.

— Вы тут недолго давайте. Перед рассветом тревога может быть. Отсыпайтесь.

— Ясно, сэр. Скоро закончим.

— Ну-ну…

Уорент-офицер, спрятав трофейные сигареты за обшлаг кителя, ушел. И муштра возобновилась.

Было уже совсем темно. Над черными сопками поднялся в звездное небо месяц — тонкий, словно след от ногтя. Из-за темных казарм, с той стороны посадочной площадки, где стояли ангары, доносилось грохотание, слышалось мерное постукивание, там зарницами вспыхивали отблески электросварки — техники разбирались с новым оборудованием, проверяли его, доводили до ума — времени у них почти не оставалось, и они трудились даже ночами. Главный инженер Форпоста был настоящим фанатиком работы…

— Все на сегодня, — устало сказал сержант через полчаса. — Покурим и пойдем спать. После прогулки на свежем воздухе спится хорошо, по себе знаю. Сигареты есть?

— Я не курю, сэр.

— Это правильно. — Сержант мял в пальцах сигарету. — Я до армии тоже не курил. А тут начал.

Они присели на ступенях трибуны, с которой не так давно приветствовал их начальник отдела информации — брехун, если говорить проще.

Сержант щелкнул зажигалкой, поднес огонек к сигарете, затянулся, выдохнул дым в ночное небо. Долго смотрел на месяц. Сказал тихо:

— На Луне, по последним данным, шесть баз экстерров.

Павел тоже посмотрел в небо. Нашел среди звезд красную искорку — возможно, Марс. Сказал:

— И на Марсе три.

— Да… И вроде бы на спутниках Юпитера. А может, и еще где-то… Далеко, чертовы твари. Нам до них не дотянуться.

— Когда-нибудь, сэр, мы очистим от них всю Солнечную систему.

— Когда-нибудь…

Павел смотрел в небо и вспоминал дом. Думал об отце, которого совсем не помнил. О матери и сестре. О Тинке — впечатлительной, смешливой Тинке, веселой девчонке, которая однажды вдруг изменилась, стремительно повзрослела.

А когда-то они тоже вот так смотрели в небо, и он показывал ей Марс и рассказывал об экстеррах, а она ежилась и прижималась теснее. Тогда ему нравилось пугать ее. Теперь же…

— Ходят слухи, затевается третья экспедиция, — сказал сержант.

— На Луну?

— Нет, на Марс.

— Нанесем удар по логову?

— Может, узнаем что-то новое про этих тварей. Вдруг найдем самих хозяев?

— Две экспедиции ничего не дали.

Сержант помолчал. Потом заявил жестко: — Я буду туда проситься. Я уже готовлю рапорт.

Павел посмотрел на него. Напомнил то, о чем не было надобности напоминать: — Первые две не вернулись.

— Знаю.

— Все погибли. Весь десант.

— Космолетчики вернулись.

— Они не высаживались на поверхность.

Сержант пожевал губами сигарету. Повторил тихо: — Я буду туда проситься.

Они помолчали, задумавшись каждый о своем.

— Слушай, Писатель, — всем телом повернулся к Павлу сержант. — Ты на меня не обижайся, ладно? Я иногда кричу, ору, могу и кулаком двинуть, но ты не обижайся.

— Нет, сэр.

— Ты пойми, я ведь совсем не такой, каким кажусь. Я не настолько туп и не так груб, как выгляжу. Это — роль. Погоны — это как маска. Я надеваю форму и начинаю играть роль. Такие уж правила. Иначе нельзя.

— Понимаю, сэр.

— Понимать не надо. Главное — не обижайся. Обид на войне быть не должно.

— Да, сэр.

— Думаешь, мне доставляет удовольствие гонять тебя тут два часа? Да я сам спать хочу. Просто уж роль у меня такая. У каждого своя роль… — Сержант затянулся в последний раз, щелчком выбросил окурок — алая стрелка рассекла ночь, ударилась о бетон и рассыпалась мелкими искрами.

— А знаешь, какое самое страшное наказание было у нас в учебке? — Сержант встал, потянулся, кряхтя. — Не марш-бросок, не шагистика на плацу. Это для настоящего солдата на пользу и в удовольствие. А нас заставляли учить стихи. Запирали в карцере с книгой, и, пока не вызубришь, не расскажешь наизусть отрывок, из карцера не выйдешь. Чем больше провинность — тем больше учить. Я Шекспира читал, и Гёте, и Шиллера. Гомер — это настоящее мучение. И ваших тоже знаю — Пушкина, Чехова.

— Чехов — прозаик, сэр, — заметил Павел, поднимаясь и отряхиваясь.

— Да, — кивнул сержант. — Мне он тоже никогда не нравился. Пошли спать, а то как бы не устроили нам тревогу за три часа до подъема…

Когда они уже поднялись на освещенное крыльцо своей казармы, сержант придержал Павла за руку:

— Слушай, Писатель… — Казалось, он чего-то смущался.

— Да, сэр.

— Ты забудь, что я там тебе говорил. На плацу. Забудь, слышишь! Это я так… Ерунду всякую нес…

— Да, сэр. Понял, сэр.

Сержант секунду смотрел Павлу в глаза, потом отвел взгляд и пробормотал:

— Зря… Это все чертовы звезды…

Тревогу устроили за полтора часа до подъема.

Взвыла сирена над штабом, в казармах вспыхнул свет, замигал нервно. Загудели вызовами матюгальники громкоговорящей связи, и вялые дежурные, встрепенувшись, закричали, срывая голоса:

— Тревога!

Одновременно во всех казармах взметнулись крыльями отброшенные одеяла. Заскрипели, раскачиваясь, двухъярусные койки, сбрасывая с себя людей. Многоголосая, многоязычная ругань заглушила рев сирены.

Павел скатился с кровати, еще ничего не понимая, еще толком не проснувшись. Кинулся к своей тумбочке, на которой была сложена форма, с кем-то столкнулся, чуть не упал.

— Быстрей! Быстрей, черти! — орал сержант Хэллер, уже когда-то успевший одеться. Или он не раздевался на ночь? — Три минуты до построения!

Павел наклонился к своим ботинкам и невольно охнул от резкой боли, пронзившей одеревеневшие после ночных упражнений икры.

— Сколько вас можно ждать! — бесновался сержант, раздавая подзатыльники бегущим мимо него, застегивающимся, заправляющимся на ходу бойцам. — Сказано было, что планируется тревога! Ну что за идиоты!