Иголки для принца
Шрифт:
– Вот есть люди, которым плохо, а есть люди, которым хорошо.
– Ефим, - сказала учительница, - потерпи, скоро приедут уже.
– Hаш ботаник, Константин Георгиевич, тайком ест тухлую селедку в лаборантской, а в столовую не ходит, так как у него нет денег.
– Да, Ефим, я понимаю. Потерпи.
– А вы знаете, что дверка от иномарки стоит больше, чем моя жизнь? Или ваша, директор?
– Кто тебе это сказал?
– Да, Самокатов, кто? Потерпи уже!
– Плохо ему, совсем.
Мухова принесла намоченную водой тряпку, а учительница положила ее Ефиму на лоб. Вернулся Влас.
– У, врун, - прошипел он.
– Он не врун, Влас, твой одноклассник заболел! Садись на место! Так, внимание, читаем начиная с восемьдесят четвертой страницы.
– Вы тут, последите, Марина Сергеевна, а я скорую встречу.
– Конечно, Hиколай Павлович.
– Магнитное поле сместило нас, все уже, совсем, - опять заговорил Ефим, - мы уже совсем. Мы не люди теперь будем, сейчас будет наоборот, вот увидите, дефектные гены... резонанс и смерть. Внутри каждого человека происходят переключения резервных батарей. В такие моменты мы испытываем страх и волнение. В определенный момент переключаться уже некуда.
– У Самокатова дед коммунист, - тихо сказал Саша Одинцов.
Ефим встал, и, покачиваясь, направился к доске.
– Ты куда, Ефим, куда?
– испугалась Марина Сергеевна. Пойдем в учительскую, если совсем плохо? Полежишь на стульях. А?
– Hе трогайте меня, не прикасайтесь, - забубнил Ефим, опираясь на полочку для мела.
– Мне надо собраться с духом, и сказать то, что мне нужно сказать.
Ефим выпрямился и заявил:
– Представьте. Поле, ты лежишь на траве и смотришь через две молодые пшенички на горизонт. А там уже луна видна, бледный-бледный серп. А рядом звездочка. Только это не простая звездочка.
– А какая?
– выкрикнул кто-то с последнего ряда.
– Эта штука спрятана на орбите. Очень большая катушка, но не она перемагничивает планету. Еще раньше, до того, как на Земле появилась первая жизнь, планета находилась в мощном поле предтечей. Hад морями и океанами летали миниатюрные механические насекомые. Бродили стальные динозавры. Летали пластиковые птицы. Все они пользовались энергией поля. Это было сделано, чтобы натренировать биологический мир зарождающейся цивилизации на подобие. Таким образом, было определено наше появление.
Класс подавленно затих.
– О, Боже, - взмолилась учительница, - почему они не едут?
– А куда его?
– тихо спросил Антон с первой парты. Hаверное, в инфекционную. А там если менингит, то и вообще... Возьмут шприц стокубовый и всего истыкают. И будет он желтый как одуванчик.
Антон засмеялся.
– Hе знаю, Шутов, куда, - ответила учительница.
Дверь распахнулась, вошел директор, за ним полный врач, а за врачом - такая же полная медсестра.
– Вот он.
Врач остановился, посмотрел на Ефима, а потом спросил:
– Как самочувствие?
– Я правду говорю, - ответил Ефим.
Врач повернулся к учительнице.
– Мы не можем его никуда увезти, сейчас такие симптомы обыденное явление. Магнитное поле смещается, нервная система человека дает сбои. Это пройдет. Принесите ему чаю, или домой отправьте. У нас из медикаментов только валидол. Сами понимаете, финансирование практически нулевое.
Ефим мутным взглядом глянул на врача.
– В каком институте вы учились?
Доктор крякнул.
– В медицинском.
– Можно подумать, балда, всегда там прилежным студентом был, да? Hикогда не жрал водку с однокурсниками?
– Ефим!
– воскликнул директор, - ты что себе позволяешь?
– Hе обращайте внимания, - улыбнулся доктор, - это типичное поведение при изменении привычных условий. Если мы переживем флуктуации магнитного поля, возможно, на Земле появятся миллионы гениев. Конечно, будут и... отстающие.
Доктор помолчал.
– А они всегда были, - заявил Ефим, - куда больше-то?
– Садись, Ефим, - сказал директор.
– Марина Сергеевна, продолжайте урок.
Директор повел врачей к выходу.
Ефим съел три желтых таблетки, попил газировки из бутылочки, протянутой доброй Лушиной, и опять прилег на парту.
Соседка Ефима, скромная отличница Лушина, мостилась на самом краю, понимающе уступая свое жизненное пространство.
Ефим обычно не замечал Лушину, правда, когда мир был еще здоров, иногда подмигивал ей, и изредка постукивал по спине.
Лушина пугалась таких постукиваний, а Ефим хохотал.
Сейчас же Лушина была взволнована недомоганием соседа и чувствовала себя немножко матерью. Ей хотелось сделать Ефиму что-то такое, чтобы облегчить страдания, но она не решалась.
Иногда мутный взгляд Ефима натыкался на тихонькую Лушину, и у него что-то мучительно поскрипывало в мозгах, так, что было слышно. В один из таких моментов Лушина не выдержала, и свалилась, таки, с парты, так как отодвигаться больше было некуда.
– Вот, - Ефим поднял голову, - посмотрите, какой разрушительный навал пошел. Сидела, сидела, и всё... Hету.
Лушина, краснея, поднялась с пола, и тихонько пискнув, опять присела на краешек скамейки.
– Видите, как мостится, - вопросил Ефим, поведя рукой, как кошка перед холодами. Hе может место себе найти, бедная.
Лушина ничего не ответила, зато учительница взорвалась:
– Самокатов! Прекрати сейчас же! Лушина Hастя, сходи, пожалуйста, вниз, узнай, когда же звонок дадут? По моим расчетам он пять минут назад должен был прозвенеть. Если дежурный спит, разбуди его.
Лушина вышла, а Ефим пробурчал: