Чтение онлайн

Долго поговорить братьям не довелось: этому воспротивились стражи, приставленные ко Всеволоду Тайдулой и содержавшие его в большей строгости, нежели люди Кончака Игоря.

Проезжая как-то раз через стан верхом на коне по пути на соколиную охоту, Игорь услышал краем уха обрывок разговора двух пленных воинов из своего войска:

— Гляди, князя нашего поганые как дорогого гостя содержат, а мы, горемычные, в колодках сидим!

— Хотели разжиться рабынями половецкими, а сами в рабах оказались.

В начале осени до половецких кочевий дошел слух о неудаче Кончака под Переяславлем, о поражении Гзы и прочих ханов в Посемье от полков киевского князя.

Поздним вечером в шатер к Игорю пожаловал Узур.

Агунда стелила пленнику постель, сверкая обнаженной грудью в разрезе коротенькой безрукавки. Нагота ее просвечивала и сквозь тонкое шелковое покрывало, обернутое вокруг бедер. Распущенные по плечам черные волосы блестели в свете масляных светильников.

— Оставь нас, Агунда, — властно сказал Узур.

Рабыня повиновалась, но, уходя, демонстративно набросила на себя не свой халат, а плащ Игоря, тем самым говоря, что непременно вернется сюда. В больших, чуть удлиненных к вискам карих глазах Агунды не было робости перед Узуром. Наоборот, в ее смелом взгляде можно было прочесть об одолжении, какое она ему оказывает.

Игорь в простой посконной рубахе лениво листал Евангелие, но тотчас же отложил его, едва появился побратим.

— С чем пожаловал, друже? — спросил Игорь по-половецки.

— С плохими вестями, князь, — ответил Узур, усаживаясь на ковре. — Разбили ханов в Посемье твои соплеменники. Гза сына потерял. Копти — брата.

— Это вести добрые для меня, — усмехнулся Игорь. — Посемье — это моя вотчина.

— Вотчина твоя там, княже, а ты здесь, — заметил Узур. — Вернутся ханы, на тебя гнев свой обратят. Кончак далеко и не сможет защитить тебя.

— А ты, Узур?

— И я не смогу.

— Что же делать?

— Бежать тебе надо, князь.

— А сын мой?

— Сын твой здесь останется. Я прослежу, чтобы гнев ханов его не коснулся.

— Без сына я не побегу!

— Не могу я Владимиру побег устроить, — развел руками Узур. — Стража его мне не подвластна.

— Как же ты его спасешь, случись что?

— Я знаю как. Верь мне, князь.

Игорь вздохнул:

— Постыдно это как-то — бежать в одиночку, когда соратники мои в колодках сидят.

— Вот ты и постараешься людей своих из плена выкупить. А иначе кто им поможет? Кто поможет брату и племяннику твоему?

Игорь задумался.

— Спасайся, князь, — настаивал Узур, — другой такой возможности не будет. Забирай слуг своих и беги! Коней и провожатого я дам.

— Тревожно мне за сына, побратим, — признался Игорь. — Что я жене скажу, она души в нем не чает?

— Чтобы ты не тревожился, князь, я своего сына, твоего крестника, с тобой на Русь отпущу, — сказал Узур. — Коль случится беда с твоим сыном, тогда убей моего.

Такое благородство растрогало Игоря до слез. Он обнял Узура и дал согласие на побег.

Туманным утром, когда еще не пробудились птицы, а настороженная тишина была полна влажной прохлады, Вышеслав по привычке поднялся на крепостную стену Путивля, чтобы проверить караулы. Хотя половецкие орды откатились в степи, но, кто знает, может, ханы вернутся, дождавшись, когда из Посемья уйдут полки киевского князя.

Хромоногий Бермята, дремавший на вершине башни, при виде воеводы суетливо вскочил, опершись на короткое копье.

— Тихо? — спросил его Вышеслав.

— Тишина, — ответил Бермята и шмыгнул носом.

— Зябко-то как, — взглянул на него Вышеслав.

— Так жнивень на исходе, — промолвил страж. — Ночами туманы стоят. И росы обильные под утро.

Вышеславу хотелось подольше поболтать с Бермятой просто, ни о чем. Но, повинуясь чувству долга, он зашагал дальше по стене.

Миновав еще несколько башен, Вышеслав вдруг увидел на забороле близ строящейся воротной башни одинокую женскую фигуру в длинной, подбитой мехом душегрее из голубого, расшитого золотыми нитками аксамита. Ее голову венчала голубого же цвета тафья с околышком из горностая, надетая поверх белого убруса.

У Вышеслава скрипнула доска под ногой. Женщина повернула голову. Это была Ефросинья.

— Фрося? Почто ты здесь в такую рань! — воскликнул Вышеслав, подходя к княгине.

Он подумал, что княгиня пришла на стену, чтобы встретиться с ним. С той поры как сгорел княжеский терем, они жили врозь. Ефросинья — в монастырских палатах у матушки игуменьи, а Вышеслав — в доме тысяцкого Бориса.

Однако Ефросинья не выказала радости, увидев Вышеслава. Она даже не позволила ему поцеловать себя, хотя за последние несколько дней им не довелось увидеться ни разу.

Такая холодность насторожила Вышеслава.

— Все ли ладно у тебя, Фрося?

— Суди сам, муж и сын сгинули, терем сгорел, младенец, от тебя рожденный, умер, — тихим голосом перечислила княгиня. — В теле моем немочь, в душе пустота.

— Горлица ты моя, — ласково проговорил Вышеслав, пытаясь обнять Ефросинью за плечи.

Но та отстранилась.

— Не нужно этого, Вышеслав. Любовь наша вместе с тем младенчиком в землю зарыта.

— Что ты такое молвишь, Фрося?!

— Как видно, через грех счастья не приобресть, — печально усмехнулась княгиня.