Чтение онлайн

– Они что, настолько эффективно действуют?

– Чертовски эффективно, – с чувством сказал Добсон. – Начать с того, что они развивают очень приличную скорость. Тридцать пять узлов, если точнее – на десяток узлов больше, чем можем мы; и те, кто за это отвечает, дело свое знают. – Он бодро улыбнулся. – Лучше бы выбирать другие пути в темную ночь.

Мы обсудили порядок операции, особенно те крупные изменения насчет того, как нас будут подбирать, и я дал ему полезную информацию об условиях района. Он ткнул пальцем в группу морских скал в полумиле к северо-западу от входа в бухту.

– Похоже, их надо постараться обойти.

– Это самый опасный риф во всей акватории Северной Атлантики. Двадцать семь крупных кораблекрушений за последние семьдесят пять лет. Смертельная ловушка.

– Плохо дело, – сказал он с кислой миной на лице. – Особенно этот Мельничный жернов, о котором вы рассказывали. Нам придется быть чертовски осторожными, когда начнется отлив, это ясно.

Он извинился перед нами за то, что должен ненадолго отлучиться, и вышел. Рядом с нами оставались рулевой и курсант военно-морского училища, который все время держал наготове прибор ночного видения. Я вышел из рубки и, встав у леера, всматривался в темноту, думая о Симоне и о том, что мне предстояло, но главным образом о Симоне.

Подошел Фитцджеральд и, облокотившись на леер, проговорил:

– Такое впечатление, что мы одни в море.

– Очень может быть. Военно-морские силы отменяют свои ночные поиски торпедных катеров противника, когда проводится такая операция, как это. Мне казалось, вы знаете об этом.

Говорить этого не было необходимости; теперь я думаю, что он просто из кожи лез, пытаясь найти взаимопонимание со мной. Он отбросил почтительный тон и спросил без обиняков:

– Вы не любите американцев, да?

– Вовсе нет. Просто вы долго тянули с вступлением в войну, но я бы сказал, в этом был здравый смысл.

– Ну, ладно, – сказал он, прилагая усилие, чтобы сдерживаться. – Вам не нравлюсь я?

– Это ближе к истине.

– Но почему?

– У вас голубые глаза, – сказал я. – Я терпеть не могу голубых глаз. – Поддразнив его, я почувствовал, что хватил через край. – Почему вы обязательно должны мне нравиться?

Ему непременно нужно было, чтобы его любили, – у себя, в золотом мирке богачей Новой Англии, он к этому привык. Я же выбил у него почву из-под ног, поколебал то, на чем он построил свою жизнь – жизнь человека, привыкшего судить обо всем не по сути, а по внешним проявлениям.

Он собрался уходить, но я взял его за рукав, сказав:

– Ради Бога, почему вы не понимаете шуток? Угостите меня американской сигаретой, если есть.

У него сигареты были, и он предложил мне. Я раскурил ее под бушлатом, прикрывая горящий конец от ветра ладонью.

– Давайте начистоту, майор. Я вообще никого не люблю. Я провел пять с половиной лет, живя своим разумом и воюя на войне, где мне и моим товарищам было не до взаимной любви.

– Вы имеете в виду нацистов?

– Я имею в виду всех. Давайте я расскажу вам кое-что о войне. Бывает так, что одновременно с врагами начинаешь ненавидеть и своих. Я работал во французском подполье, в трех самостоятельных и изолированных организациях, которые тратили столько же времени на то, чтобы обмануть друг друга, сколько на борьбу с немцами. Игра – вот что такое война. Опасная, захватывающая игра, в которую большинство мужчин страшно любят играть.

– Если это игра, то игра для героев, – сказал он. – По-другому я не могу ее воспринимать.

– Это похоже на неудачную строку диалога из какого-нибудь американского фильма производства компании «Двадцатый век», где морские пехотинцы с болтающимися ремешками касок идут на смерть за демократов.

Отвечая, он казался растерянным.

– Не понимаю. Профессор говорил мне о, вас, о том, что вы совершили. Он сказал, что вы – лучший из всех, кого он знает.

– Лучший из кого? – переспросил я. – Остальные либо в концентрационном лагере, либо погибли. Большинство погибли.

– Но вы-то не погибли, вот что я имею в виду. Вы были там дольше и уцелели.

– И вы полагаете, что это – показатель ценности? – рассмеялся я. – Хотите, я расскажу, как выжил? Научился убивать надежно и экономно, машинально, без малейшего колебания. Действуя так, я спасал свою жизнь много раз.

– Это по мне.

– С другой стороны, – добавил я, – я дважды убил по ошибке... людей, которые были на нашей стороне.

Он пристально смотрел на меня сквозь темень ночи, и тусклый свет, лившийся от ходовой рубки, смутно отражался в его глазах.

– Я не мог рисковать, понимаете?

Нас окатил фонтан брызг, когда катер рассек длинную волну, и Фитцджеральд сказал каменным голосом:

– Что ж, наверное, вы вынуждены были это сделать.

– Вы правы, так и было. Никаких фанфар, никаких знамен, развевающихся в дыму сражения. – Я не смог сдержать улыбки. – Извините, дурная привычка говорить таким языком. Когда-то я мечтал стать поэтом.

Казалось, он меня не слышал.

– Он еще говорил, что вы отвлекли на себя три тысячи отборных эсэсовских войск в Вогезах всего лишь с горсткой из двухсот партизан и сдерживали их в течение восьми дней.

– Это верно, – сказал я. – А он не забыл рассказать, что у нас и женщины были в горах? После той стычки я спрятался в яме и, сжав зубы, наблюдал, как одиннадцать эсэсовцев схватили одну из них и насиловали по очереди. Она была еще жива, когда они ушли.

– И что же сделали вы?

– Пристрелил ее, майор Фитцджеральд. Я сделал то, что сделал бы ради любого бессловесного животного, корчащегося в муках агонии, заживо растерзанного и умершего прежде смерти.

Он повернулся и побрел прочь. Ничего удивительного: для него война и в самом деле была доблестным занятием. Десантно-диверсионные операции местного значения, ночные вылазки; иногда – рукопашный бой при встрече с противником лицом к лицу, выстрелы в темноте, трескотня пистолета-пулемета Томпсона. Как я узнал спустя много времени, он и его люди успешно проникали в удерживаемые, противником гавани под покровом темноты на своих лодках, устанавливали мины-присоски и уходили незамеченными.

Во время высадки в Нормандии Фитцджеральд занимался опасным, но малозаметным делом: за трое суток до начала операции он и его люди высадились с линкора «Омаха» и проделывали проходы в минных полях. Он никогда не принимал участия в больших боях, не видел, как опустошается страна армиями, которые в ней воюют, никогда не видел женщин и детей в опасности. И все же он был храбрый человек. Храбрый, но, как я тогда решил, глуповатый. Я вернулся в ходовую рубку; появился Добсон.

– Включаю глушитель, сэр.