Иллюзии ночей
Шрифт:
– О чём просишь? – допытывался Бялик.
– Так, видишь, беды сколько…
– Где?
– Здесь, в песках… у моря.
Бялик пожал плечами.
– Веришь, что ли, что море перестанет пожирать?
Старик отвернулся и продолжил творить на песке крест.
– Верю, – подтвердил он серьёзно.
И Гене почудилось, будто волна, раз за разом смывая изображение креста, уносит его в свои глубины, наполняется им, освящается и… утихает.
Утихает разъярённость моря, его обида на людскую небрежность, боль от ран, нанесённых человеком за последнее техническое столетие, возомнившего, что материя первична, а дух вторичен.
Гена проморгался. Что за идиотские мысли лезут в голову? Он же отдыхает! Ему загорать, купаться и выпивать положено, а он за сумасшедшим чудиком гоняется! Не дурак ли? Он поднялся и вернулся по кромке моря к жене, едва найдя её среди голых тел. Лена спала, и Гена, забоявшись, что она вконец сгорит на солнце, растолкал её.
– Пойдём купаться! Я аж взмок весь!
Лена заморгала сонными глазами.
– Чего кричишь? Пойдём.
Море, у берегов заполненное зелёными пушистыми водорослями, тёплое и пытающееся избавиться от брошенного в него мусора, принял их, тем ни менее, покорно и охладило поджаренные тела.
Три недели супруги Бялик блаженствовали в жарком благодатном Краснодарском крае, и каждый день они натыкались на мешковатую несуразную фигуру старого чудика, бродящего по пляжу, слушающего людей и подбирающего за ними всякую дрянь, а потом уходящего на дальнее пустынное место и несколько часов подряд, неустанно чертившего на омываемом волнами песке крест.
Гена привык за ним наблюдать. Иногда, дождавшись момента, когда Лена нырнёт в безконечные киоски, тянущиеся рядами от пляжей к посёлку, он шёл к старику и, сев неподалёку от него, глядел то на море, то на старика, сам не понимая, отчего ему здесь так спокойно.
Навестил он его и в последний вечер перед отъездом. Загорелый, немного похудевший, он нравился сам себе и уже мыслями пришёл на работу и принимал восхищённые взоры женской половины своих подчинённых.
Гена хотел проститься со стариком, хоть от с ним и не заговорил ни разу. Лена отпустила его одного, предпочтя последний тур по киоскам: вдруг что новенькое появилось, интересненькое старенькое пропустила?
Старик сидел на своём месте и чертил на песке крест. Несколько минут Гена смотрел на него, на песчаный крест, появляющийся и исчезающий вновь. Старик вдруг сказал:
– Уезжаешь, сынок?
Гена аж вздрогнул, колыхнув небольшим животиком.
– Завтра, – пискнул он от неожиданности и прокашлялся.
Надо же, немой слово произнёс!
– А зачем вы на песке крест рисуете? – торопливо спросил Гена.
Проговорив молитву, старик начертил крест, волна смыла его и обнажила новое поле для нового начертания.
– Смотри, волна-то как набегает, – сказал он восхищённо.
– Набегает, – подтвердил удивлённый Гена несомненный факт.
– И уносит с собой крест, – молвил старик, – чтоб не уносить жизни.
Гена возвёл глаза к небу. Точно чудик. Он потоптался рядом с ним, почему-то зная, что тот ничего больше ему не скажет, и всё же не желая уходить в суету южного вечера.
Он смотрел на безпокойное море, на падающее в него солнце – всё в последний раз, потому что он возвращается на дождливый холодный Урал; смотрел на старика, который, может, к следующему лету помрёт; оглянулся на песчаные дюны, украшенные колючками и шапочками кустов ивняка, на небо с одним единственным намёком на облака.
Наконец, он понудил себя повернуться к морю спиной и побрести по остывающему песку в посёлок, где в одном из кафешек на припляжных проспектах его ждала Лена, довольная прочёсыванием торговых точек.
Ему не хотелось идти к Лене, не хотелось уезжать, и даже старик-чудик казался ему родным человеком, роднее жены. Поэтому шёл он с грустью расставания и тишиной в душе.
Лена Бялик встретила его с кислым видом.
– Чего так долго? С этим старым чудиком прощался, что ли? Не насмотрелся за три недели? Лучше б мною любовался, чем этой образиной с бородой. Извращенец какой-то…
Гена Бялик поморщился, но отвечать не стал. Заказал ужин, вино и быстро выпил и всё умял.
А назавтра они поехали на поезде в Екатеринбург. Что можно делать в поезде? Кушать, спать, читать, слушать музыку в наушниках, смотреть в окно, ждать долгих остановок на крупных станциях, выходить, дефилировать по перрону, свысока поглядывая на вокзальных продавцов и попрошаек, разглядывая товар и иногда соблазняясь яркой безделушкой или казавшейся полезною вещью.
Пока Лена цепко охватывала своей деятельностью взывающий к потенциальным покупателям перрон, Гена либо стоял у своего вагона, либо ходил вдоль состава, наблюдая за сутолокой местных и по-барски важных проезжающих мимо.
Невысокая сухощавая бабулька в ярких блузах и кофте, в головном платке, не стесняясь никого, шарилась поочерёдно в трёх огромных мусорных баках. Она вытрясывала мешки голыми руками, вытаскивала жестяные пивные банки, бросала на асфальт, припечатывала их ногой, и снова налегала грудью на край, выискивая предметы будущего своего материального благополучия.
Гена следил за ловкой бабулей половину времени, данного на остановку, а потом собрал пустые банки на перроне, в мусорном мешке своего вагона и отнёс собранное старухе, почему-то нимало не стесняясь посторонних насмехающихся взоров. Старушка сперва не поняла, что суёт ей незнакомый загорелый пузатенький гражданин в шортах и сланцах, а уразумев, похлопала чёрными глазками и пересыпала Генину добычу в свой пакет, ничего не сказав.
Гена вернулся в вагон, не увидев, как бабка бросила на него недоумённый взгляд, и не услышал, как она фыркнула под нос, украшенный серыми волосками:
– Вот чудик какой-то… Как только по башке-то не ударил…
Поезд тронулся, и Лена, заметившая манипуляции мужа во время остановки, обронила равнодушно, что он тоже тронулся: бабке банки собирать!
Гена сам не понял, зачем он это проделал, и потому благоразумно промолчал.
На второй долгой остановке местные бросились к вагонам с едой: варёной картошкой с котлетами, копчёной рыбой, яблоками, арбузами, огурцами и помидорами, пирожками.