Чтение онлайн

Провинция укладывается рано. Естественно, они ведь и встают с петухами… Ярко освещенные витрины только усиливали ощущение пустынности улиц.

Когда Тьебо уже приготовился повернуть налево, чтобы по бульвару Карно подняться к вокзалу, он заметил пришвартовавшийся у «Ледника» микроавтобус киногруппы.

Уступая любопытству, да в общем и не имея ничего лучшего на примете, он поставил машину справа от дороги и с трубкой в зубах направился к ресторанчику, где подавали только напитки и легкую закуску.

«Ледник» был забавен смешением стилей. Ресторанная часть, находившаяся в глубине, казалась вполне современной. Зато все, что было перед ней, дышало какой-то милой старомодностью.

Днем здесь, должно быть, коротали время пенсионеры и бездельники. Наверное, забегали между двумя покупками клиенты ближайшего магазина…

В глубине слева, как раз в самом начале «ресторана», сидел за столиком Ламблен со своими ассистентами и главным оператором. Режиссер заметил Тьебо. Комиссар раскланялся и занял столик неподалеку.

Здесь тоже было пустынно, и ресторанчик выглядел печальным. Подошел официант — любезный и ничуть не удивленный пустотой, к которой, вероятно, привык.

Смешивать комиссару не хотелось. Он заказал порцию виски и, вытащив кисет, принялся набивать трубку. Почувствовав, что за ним наблюдают, обернулся и встретился глазами с Ламбленом.

Повинуясь импульсу, Тьебо жестом пригласил режиссера за свой столик. Тот, вроде бы, поколебался, но, обменявшись несколькими словами со своей компанией, подошел.

— Что вы пьете? — поинтересовался комиссар.

— Нагружаюсь виски, — ответил Ламблен, усаживаясь напротив.

— Тогда — два, — попросил Тьебо официанта.

Ламблен подождал, пока их обслужили и, когда официант удалился, воскликнул:

— Нет, ну, как можно жить в такой дыре? Вы видели этот город? Кладбище, да и только! Хотя, положим, и кладбища я видел в Провансе получше!

У него слишком блестели глаза, и взгляд был какой-то напряженный. Похоже, начал «нагружаться» довольно давно…

— Бывают дни, когда я спрашиваю себя, как можно жить в Париже…

Ламблен осклабился.

— Бросьте, комиссар! Есть признаки, которые не обманывают, вернее, которые разоблачают. Знаете, каковы излюбленные блюда местной кухни? Сливы в арманьяке и говядина в жире!

— Вам они не по вкусу?

— Да при чем тут вкус? Вы только вслушайтесь: сливы в арманьяке! Говядина в жире! Что сливы, что мясо, — они же спят, они дрыхнут в спирте или в сале! И здесь все так. Очень просто — они все дрыхнут в ватном коконе, в пуховой перине! Люди живут внутри перины! — Он обвел рукой так называемый «зал», по-прежнему пустой. — Ну, поглядите на это! Разве не диво? Все, все дрыхнут, это я вам говорю! — Режиссер вобрал в себя одним глотком полстакана виски и заговорил громче: — Эта обывательская старая Франция! Надо быть мазохистом, чтобы решиться заглянуть ей прямо в глаза! Какое там «решиться» — заставить себя!

— А, может, это приятнее — жить под защитой кокона, чем между высоковольтными проводами, когда ты можешь в любой момент обратиться в пепел на месте или… — Тьебо поймал взгляд Ламблена, прежде чем закончить, — или, скажем, однажды вечером в Нейи отдать концы в собственной машине…

Ламблен раскатисто захохотал.

— Ура, начинается! То-то я подумал: давненько ничего не слыхать про Красавчика Шарля! Положительно, я скоро поверю, будто вы им и впрямь одержимы. — Покачав головой, он вдруг переменил тон. — Бросить работу, разогнать друзей и знакомых, допиться до чертиков, представить себя красавцем, когда ты урод, и умницей, когда болван, поставить для себя свое собственное кинишко… С вами такого не бывало?

— Бывало несколько раз. Когда одно дело уже заканчивалось, а другое еще не начиналось.

— И никогда во время работы?

Тьебо наблюдал за режиссером, полузакрыв глаза и попыхивая трубкой.

— Криминология — неотвязная страсть, которая оставляет очень мало времени. Вам ли этого не понять? Задумать фильм, приготовить себя к нему, прокрутить его мысленно до начала съемок, прожить все роли, испытать радости, горести, желания каждого из персонажей… Это ведь многие дни и ночи, это граничит с наваждением, так?

— Да… — Ламблен рассматривал его, как диковинку, удивленный, что такой профан в его деле способен так понимать его.

— По сути наши занятия похожи, Ламблен. Я ведь тоже пытаюсь создать замысел, тоже прокручиваю свой фильм. И играю в нем все роли, анализирую радости, горести и желания главных действующих лиц. Единственная разница: тут и речи нет о вымысле, а пружины и неожиданные повороты сюжета открываются мне постепенно, день за днем, порой — час за часом. Я снимаю фильм, старина, но еще не знаю, чем кончится история. Это… это вроде прыжка с одной трапеции на другую, когда нет ни этой другой трапеции, ни сетки внизу!

Ассистенты режиссера подошли к их столику.

— Как быть с машиной?

— Возьмите, я хочу немного прогуляться. Пойду пешком.

— И вряд ли завернете куда-нибудь по дороге! Спокойной ночи.

Ламблен посмотрел им вслед.

— Хорошие парни и работают хорошо…

Затем он снова вернулся к своей навязчивой идее.

— Слыхали? Поняли, что они сказали мне? Уж конечно, здесь-то нечего опасаться встречи с гостеприимными телками! Можете им поверить, они знают… В Ажене сколько хочешь мяса в сале и ни одной шлюхи, чтоб стояла под фонарем и желала тебе доброй ночи! Дикая нехватка цивилизации! — Режиссер пожал плечами. — Заметьте, если поискать хорошенько, наверняка найдется какой-нибудь притаившийся в переулочке бар, куда местные обыватели тайком забегают развеяться. Запретный плод.

— И самый сладкий. Привкус греха усиливает наслаждение.

— А вы выигрываете при более близком знакомстве! Честное слово. Я даже начинаю забывать, что вы — флик, прибывший сюда рыться в нашем грязном белье. Гарсон!

Подошел официант.

— Повторите-ка нам, да по двойной!

Он покачался на стуле, останавливаясь на полпути на несколько мгновений, словно стараясь обрести в этой точке равновесие, подождал, пока подали виски, и продолжил:

— Не волнуйтесь, комиссар, я никогда не напиваюсь. В том смысле, какой этому слову придает большинство смертных. Алкоголь возбуждает меня, прозорливость растет, и, когда чувствую, что достиг апогея, я останавливаюсь. — Он хихикнул. — И все-таки я пьян! Опьянен словами, образами. Они переполняют меня. Те, что потом окажутся на экране, те, что при монтаже попадут в корзину, и еще другие, те, что так и будут плясать в моей башке, потому что я не сумею или не решусь высказать их! — Взяв стакан, он поднял его перед собой. — Я пью за… — Ламблен опять хихикнул и наклонился к комиссару. — Послушайте, а в самом деле — за что могут пить вместе полицейский комиссар и подозреваемый?