Чтение онлайн

Фон Зиверт молчал. В келье было тихо, только свеча потрескивала фитилём, и где-то снаружи размеренно моросил дождь. Дитрих наблюдал за лицом саксонца и видел, как тот перебирает услышанное, укладывая каждое слово в ровные стопки, как патроны в цинк. Фон Зиверт ожидал одного из двух ответов: слепой верности или циничной сделки. Получил третий — честность человека, взявшего на себя ответственность за других, который не знает будущего, но готов к любому повороту. Для педанта, привыкшего к чёткости инструкций и однозначности уставных формулировок, это было непривычно. Неуютно. Фон Зиверт предпочёл бы услышать определённость, пусть даже неприятную. Неопределённость раздражала его натуру, заточенную под расписания и регламенты.

Однако этот ответ обладал одним качеством, которое перевешивало любой дискомфорт. Он не был ложью. Фон Зиверт прожил в Ордене достаточно, чтобы научиться отличать правду от красивых слов. Конрад фон Штауфен говорил красиво: о вере, о чистоте, о превосходстве духа над механизмом. Конрад верил в каждое произнесённое слово и умер, не усомнившись. Его вера убила две тысячи рыцарей, включая самого Конрада.

Саксонец протянул руку и забрал со стола листок с цифрами. Аккуратно сложил вдвое и убрал во внутренний карман. Встал, одёрнул форму привычным жестом. Коротко кивнул маршалу, не соглашаясь, но обозначая конец разговора, и вышел, тихо затворив за собой дверь.

Дитрих остался один. Свечной огонёк качнулся от сквозняка, скользнувшего из-под двери, и выпрямился. Маршал подпёр подбородок кулаком и уставился на пятно воска, застывшее на столешнице.

Герхард не переубеждён. Люди его склада не меняют позицию за один разговор, и Дитрих не питал иллюзий на этот счёт. Упрямец забрал листок с цифрами не из вежливости, а потому что намеревался их перепроверить. Проверит сам, сверится с собственными полевыми записями, возможно, пересчитает расход кристаллов по отчётам последнего Гона. Арифметика подтвердится — в этом сомнений не было, потому что арифметика не врёт. И тогда фон Зиверт окажется перед выбором: принять факты или отвергнуть их по привычке. Для человек, который годами строил свою жизнь на методичности и расчёте, второй вариант станет изменой собственным принципам. А принципы для Герхарда значили больше, чем лояльность любому конкретному человеку.

Оставалась проблема, которую цифрами не решить. Полторы сотни рыцарей, тянувшихся за комтуром, считать не станут. Они будут смотреть на его лицо. Если через неделю фон Зиверт встанет рядом с Дитрихом на утреннем построении без кислой гримасы, эти полторы сотни тихо переползут в лагерь модернистов. Не из-за убеждений, а из-за доверия к человеку, которого знают и уважают. Солдаты всегда следуют за командирами, а не за идеями. Идеи приходят потом, задним числом, когда нужно объяснить самому себе, почему ты встал именно в этот строй, а не в соседний.

Если же фон Зиверт вернётся к прежнему молчаливому нейтралитету, Дитрих получит параллельный центр тяжести внутри Ордена. Не враждебный, не мятежный, а просто отдельный и оттого вдвойне опасный. С врагом можно бороться. С нейтральной массой, обладающей собственной инерцией, бороться невозможно, её можно только перетянуть или оттолкнуть.

Маршал задул свечу и поднялся из-за стола. Торопить события не имело смысла. Фон Зиверт должен был сам дойти до нужного вывода, и любое давление извне замедлило бы процесс, а не ускорило его. Дитрих слишком хорошо знал людей подобного склада: чем сильнее на них давишь, тем глубже они закапываются в привычные позиции. Зато, придя к решению самостоятельно, такие люди стоят на нём насмерть.

Придётся подождать.

Месяц назад

Стокгольм встретил Сигурда Эрикссона дождём и запахом моря.

Город лежал на четырнадцати островах, соединённых каменными мостами, укреплёнными рунными якорями от весенних паводков. По меркам княжеств Содружества столица Шведского Лесного Домена считалась очень крупным городом: сто шестьдесят тысяч жителей, порт на триста причалов, верфи, ремесленные кварталы, четыре рынка, собственная академия рунных наук и гарнизон в двенадцать тысяч Лесных Стражей. Каменные здания на Стадсхольмене, центральном острове, поднимались в четыре и пять этажей, а на набережной Шеппсбрун стояли пакгаузы торговых домов, чьи флаги мокли под моросью.

Рунические процессоры, встроенные в портовые маяки, навигационные буи и многочисленные суда, посылали стабильные сигналы сквозь ноябрьские туманы. Каждый из них был произведён в Копенгагенском Бастионе и куплен за валюту, которую Домен предпочёл бы потратить на оружие. Скандинавские мастера веками совершенствовали рунную гравировку, лёгшую в основу этой технологии, однако превратить древнее ремесло в промышленное производство сумели именно датчане, и теперь весь регион зависел от их поставок.

Мысли о Копенгагене скользнули по привычной колее. Датская Торговая Республика с её Советом Купеческих Гильдий контролировала проливы между Балтийским и Северным морями, и каждый шведский корабль, идущий на запад в Европу, платил пошлину. Единственный Бастион в регионе, монополист на навигационные магические артефакты, Копенгаген использовал своё положение с холодной купеческой расчётливостью. Отец называл датчан «торговцами, которые путают кошелёк с совестью», и Сигурд разделял это мнение. Впрочем, торговать с ними приходилось, потому что альтернативы не существовало: Дания контролировала каждый пролив из Балтики в Северное море, и любой корабль, идущий на запад, проходил под прицелом датских береговых крепостей.

Корвет «Эйнар», названный в честь погибшего брата, пришвартовался у королевского причала. Лёгкий военный корабль Домена, сорок метров от носа до кормы, с двумя дизельными двигателями и кристаллом Эссенции в машинном отделении, запитывавшим защитные руны на стальной обшивке и дававшим прибавку к тяге, которую чистая механика обеспечить не могла. На палубе стояло орудие среднего калибра, на мачте вращался рунный сканер, отслеживающий приближение Бездушных. Стандартный скандинавский корвет, построенный для скорости и патрулирования в водах, где Ледяные Йотуны, особый арктический вид драугров, встречались чаще, чем хотелось бы. Сигурд сошёл на берег, закинув дорожную сумку на плечо.

Свита ему не требовалась. Он ездил к отцу не как посол, а как сын. Стражники у причальных ворот узнали кронпринца, выпрямились и стукнули кулаками в нагрудники, приветствуя. Сигурд кивнул им и пошёл вверх по мощёной улице, ведущей к замку на вершине Стадсхольмена.

Замок Эрикссонов стоял на скальном выступе над гаванью, обнесённый двойным кольцом стен из серого гнейса. Сигурд вырос в этих стенах, знал каждый камень, каждую щель, каждый поворот коридора. Он знал, что в третьей башне с запада сквозит из-под двери, что колодец во внутреннем дворе звенит на ветру, когда дует северо-восточный, и что на южной стене, между вторым и третьим зубцами, растёт упрямый кустик вереска, который не смогли выкорчевать три поколения садовников. Знакомые стены, знакомый запах дыма и смолы от корабельных верфей внизу, знакомый ветер с моря, забирающийся под воротник.