Чтение онлайн

Ишикава, которую предупредили заранее, ждала у ворот с бригадой. Невысокая японка в медицинском халате, заляпанном бурыми пятнами, обошла носилки, положила ладонь Корнелиусу на грудь, замерла на три секунды с закрытыми глазами и повернулась ко мне.

— Жить будет, — произнесла Ишикава тоном, который не допускал возражений. — Воевать в полную силу — не скоро.

Она кивнула санитарам, и носилки с гидромантом понесли к лазарету. Я проводил их взглядом, убедившись через Воинскую связь, что нить Корнелиуса окрепла — из мерцающей на грани обрыва она стала тусклой, но ровной. Выкарабкается.

Машины второй группы вошли через северные ворота, и раненых также отправили к Ишикаве.

Я стоял на вершине стены, глядя на зарево пожара, медленно пожиравшего лес к северу от города. Дым поднимался столбами в рассветное небо, ветер гнал его на восток, и сквозь дымную пелену багровое солнце лезло над горизонтом, заливая равнину мутным красноватым светом. Через Воинскую связь я чувствовал город, и население его впервые испытывало настоящий покой. Ментальное давление исчезло, двести пятьдесят тысяч человек за стенами дышали свободнее, чем все предыдущие дни.

Потери были, и я держал их в голове, зато Глашатаи мертвы вместе с Кощеем и четырьмя Жнецами. Лес горит, отсекая армию Хлада от города стеной пламени на километры. РСЗО снова доказали свою убийственную полезность, спалив тысячи тварей зажигательными снарядами. И Маяк Жизни цел, вернулся в город, чтобы снова прикрыть Детройт ментальным щитом, если тот потребуется.

Впервые с начала войны Детройт выиграл целый раунд.

По верхнему ярусу стен я шёл не торопясь, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в гудящих от усталости ногах. Серый камень и вмурованные рунные контуры опоясывали Детройт плотным кольцом, день клонился к обеду, рассветная эйфория победы улеглась, и город вернулся к привычному ритму осады: часовые на брустверах протирали оптику, подносчики тащили ящики со снарядами к башенным турелям, сапёры латали выбоину в кладке северо-западного участка, где рано утром осколок рунного снаряда, отрикошетив от барьера Хлада, вернулся отправителю. В осаде всегда так: одни ломают, другие чинят, и вторые никогда не успевают за первыми, а потому война — это, по сути, история про ремонт.

С каждым выдохом изо рта вырывалось облачко пара, которое ветер тут же подхватывал и уносил, а морозный воздух драл лёгкие до рези. Обходил периметр я не потому, что ожидал немедленного удара, просто солдаты должны видеть командира, в идеале, бодрого, уверенного и выспавшегося. Двух из трёх я обеспечить не мог, зато шёл решительно. Через Воинскую связь гул общего настроя гарнизона колебался между облегчением и тревожным ожиданием. Без страха перед ментальным давлением Глашатаев, которое блокировал только Маяк, город вздохнул свободнее, но люди всё равно сознавали, что тишина на войне обманчива.

Бьёрна я обнаружил на северо-восточной стене, там, где обзорная площадка выступала полукругом над внешним рвом, где какой-то незадачливый рядовой прямо сейчас вырезал из убитых Трухляков мелкие кристаллы Эссенции. Работа грязная, вонючая и, судя по лицу солдата, не входившая в перечень причин, по которым он записался в армию. Чем хорошо убивать Бздыхов, так это тем, что они сами помогают восстанавливать запасы критически важного ресурса.

Положив тяжёлые ладони на каменный парапет, огромный фитомант неподвижно глядел на догорающий лес. До горизонта простиралось зарево, рыжее и чёрное вперемешку: столбы удушливого дыма поднимались к небу десятками, сливаясь в пелену, которая застилала солнце и красила его диск мутным медным цветом. Время от времени в огненной стене что-то рушилось с протяжным треском, невидимое за дымовой завесой, и рой искр взлетал над кронами, кружась в восходящих потоках горячего воздуха. Километры леса обратились в погребальный костёр, и жар докатывался даже сюда, на стену, сквозь ауру холода Хлада, которая цеплялась за мёрзлый камень.

На мои шаги Хольгерссон не обернулся, только качнулась рыжеватая борода до груди. Всё в нем выдавало молчаливую основательность человека, привыкшего к лесу и одиночеству. Подсвеченное отблесками далёкого пожара, лицо шведа было неподвижным, но побелевшие костяшки пальцев на парапете намекали, что его что-то гложет. Для меня горящий лес был тактическим решением, верным и вынужденным, а для Бьёрна каждое дерево за этой стеной оставалось живым и ощутимым, связанным с ним точно так же, как залежи руды и земные недра составляли со мной единое целое.

Я встал рядом, облокотившись на парапет. С минуту мы молчали, глядя на пожар.

— Когда это закончится, мы посадим новые, — пообещал я, не поворачивая головы.

Ни звука в ответ. Фитомант удерживал взгляд, направленным вдаль, и его лицо в отблесках зарева казалось высеченным из красноватого гранита. Добавлять я ничего не стал, извиняться тем более, потому что считал решение правильным и тактически обоснованным, и оба мы это знали. Наигранные извинения только опошлили бы верный поступок, а желания понравиться всем я не имел. От подобной дурной привычки избавился примерно в пятнадцать лет первой жизни.

Прошло ещё полминуты, прежде чем фитомант подал голос.

— Деревья можно посадить заново, — Хольгерссон чуть стиснул пальцы на камне. — Люди за стенами незаменимы.

Несколько секунд он молчал, потом повернул голову и уставился на меня прямо. Светлые спокойные глаза в глубоких глазницах, ни малейшего упрёка.

— Вы правильно решили, князь. Не извиняйтесь.

Я кивнул. Слова не требовались, и мы постояли ещё минуту, прежде чем я двинулся дальше, оставив фитоманта наедине с горящим лесом.

Длинные коридоры лазарета, от которых тянуло стылым воздухом, были заставлены каталками и носилками, а в палатах койки стояли так тесно, что между ними с трудом протискивался санитар с перевязочным лотком. Запах дезинфицирующих зелий мешался с кислятиной несвежих бинтов, и тихий, заунывный стон раненых сливался в фоновый гул, к которому привыкаешь через десять минут и перестаёшь замечать.

В отдельной комнате на втором этаже лежал Корнелиус Бёрк, что удивляло: Ишикава не разбрасывалась отдельными палатами ради удобства «важных» постояльцев. Таким образом, индивидуальная палата у японки означала одно из двух: либо пациент при смерти, либо настолько невыносим, что его изолируют ради остальных. Корнелиус, подозреваю, подходил под оба критерия.

Укрытый до подбородка тяжёлым одеялом, Архимагистр-гидромант лежал на спине, и серое, осунувшееся лицо его мало отличалось цветом от застиранной вусмерть наволочки. На груди, в том месте, куда пришёлся некроимпульс Хлада, темнело чёрное пятно, проступавшее сквозь повязку, а кожа вокруг была мертвенно-белой, с тонкими трещинами, через которые сочилась сукровица. На прикроватном столике валялись использованные кристаллы Эссенции, высосанные досуха, похожие на мутные стеклянные шарики: Юкико уже закончила работать над ним.