Чтение онлайн

Социальное происхождение и жизненные идеалы учащихся предугадать нетрудно. Подавляющее большинство их были выходцами из верхов провинциального общества, стремившимися благодаря репутации ученого человека и покровительству учителя сделать карьеру. В середине II в. современник отмечал, что «среди тех, кто добивается славы ученого, все потомки главных регистраторов (должность в провинциальных управах. – В. М.)» [Хоу Хань шу, цз. 76, с. 25б]. Почти столетием ранее сановник Юань Ань заявлял: «Учащиеся вверху мечтают о должности первого советника, внизу надеются на пост правителя области» [Хоу Хань шу, цз. 45, с. 2а].

К тому времени отношения учителя и ученика вышли за рамки системы образования и превратились в универсальную форму патронажа. В ученики добровольно шли те, кто искал покровительства влиятельного лица в расчете на выгоды такого альянса. Хотя временами «ученики» могли почти сливаться с прочими категориями зависимого люда – скажем, служить в дружине или работать на полях патрона, – их преданность нередко вознаграждалась успешной карьерой. В надписи на стеле в честь Чжао Куаня из Лунси (умер в 152 г.) сообщается, что Чжао Куань постигал каноническую премудрость в области Пинъи, где блистал своей ученостью. Впоследствии он вернулся на родину, имел более ста учеников, и «все они достигли высокого мастерства, служили в окружной управе, платили добром за оказанную милость» [Шэнь Няньжун, 1963, с. 23].

Тот, кто, обращаясь к старому, способен открывать новое, достоин быть учителем.

Конфуций

К слову сказать, многие позднеханьские стелы с панегириками в адрес чиновников были воздвигнуты по инициативе и на средства их благодарных учеников. Очевидец краха империи Сюй Гань резюмировал: «Во времена правления Хуань-ди и Линди от гунов и цинов до инспекторов округов и правителей областей никто не заботился о государственных делах, все думали только о привлечении гостей... объявляли себя учителями, а не учили, ученики же не перенимали их науку и, хотя старались походить на достойных людей, вели себя, как рабы. Иные преподносили дары, давали взятки, чтобы укрепить свои личные связи [с хозяином]» [Сюй Гань, цз. 2, с. 13а-б].

Добавим, что во II в. связи учителя и учеников уже приобрели потомственный характер. Сын сановника Ли Гу после казни последнего скрывался от властей вместе с «учеником» отца13. На стеле в честь сановника Ян Чжэня выбиты имена почти двухсот учеников. Стела была сооружена спустя сорок лет после смерти Ян Чжэня, и в тексте эпитафии сказано, что ученики «исполняли свой долг в течение трех поколений», т. е. служили сыну и внуку Ян Чжэня [Хэ Чанцюнь, 1964, с. 206].

В позднеханьское время появилась также категория «бывших служащих» (гу ли). К ней принадлежали служащие, обязанные своему начальнику-патрону прямым назначением на должность. Так, на стеле, воздвигнутой в честь Кун Бяо (171 г.), значатся имена тринадцати его «бывших служащих». Все они были родом из Болина, где Кун Бяо одно время служил правителем. Очевидно, они были взяты Кун Бяо на службу в областную управу и продолжали считать его своим патроном, хотя к моменту сооружения стелы многие из них уже служили в столичных ведомствах [Ван Фанган, с. 352-354]. Попавшие на службу путем прямого назначения считались «бывшими служащими» выдвинувшего их лица даже в том случае, если они впоследствии поднимались до высших постов [Хоу Хань шу, цз. 33, с. 21а, цз. 44, с. 16б]. Подобно ученикам, «бывшие служащие» могли хранить верность и потомкам патрона, нередко в благодарность за когда-то оказанную честь (и в надежде на новые выгоды) одаривая их деньгами.

Личностные отношения внутри позднеханьской бюрократии следует рассматривать как часть всей политической структуры того времени. Они были оборотной стороной процесса аристократизации, окостенения бюрократии, препятствовавшей социальной мобильности. В то же время они были следствием возросшей конкуренции за место в бюрократическом аппарате, сведшей на нет попытки упорядочить систему регулярных рекомендаций. От личностных связей ждали выгод обе стороны. Служилая знать стремилась с их помощью привязать к себе своих подчиненных. В позднеханьское время постоянно слышатся жалобы на то, что высшие чины выдвигают неопытных юнцов, которые смогут в будущем отплатить за оказанную услугу [Хоу Хань шу, цз. 32, с. 5б, цз. 63, с. 10б]. Со временем количество «учеников» и «бывших служащих» стало общепризнанной мерой могущества знатного чиновничества14. Подобная тактика находила отклик в низших слоях служилого люда.

Требование беззаветной преданности патрону составляет отличительную, неизвестную прежде черту позднеханьской бюрократии. Появилась концепция «двух правителей», согласно которой верность патрону приравнивалась к верности государю. Наиболее усердные «ученики» и «бывшие служащие» соблюдали по умершему покровителю 25-месячный траур, который полагалось носить только по отцу и матери (обычай ношения 25-месячного траура тоже распространился в позднеханьский период). Они могли самовольно покинуть свой пост, чтобы прийти патрону на помощь, обрить себя наголо в знак того, что разделяют его вину, а подчас и силой освободить его из-под стражи. Увольнение чиновника даже официально влекло за собой изгнание со службы его протеже. Во II в. вера в правосудие оказалась настолько вытесненной этикой личного долга, что даже казнь обвиненного в коррупции чиновника воспринималась современниками как месть со стороны когда-то истребленного им рода [Хоу Хань шу, цз. 31, с. 21а].

Непотизм, патронаж, карьеризм, засилье личных связей в конце концов превратили ханьскую бюрократию в пародию на самое себя. В критиках пороков позднеханьской администрации нет недостатка. Сошлемся на Ван Фу, который изображает служилое общество миром лжецов и лицемеров, где тупиц выдают за «блестящие таланты», негодяев – за почтительных сыновей, стяжателей – за бессребреников, клеветников – за правдолюбцев, невежд – за мудрецов и т. д. [Ван Фу, с. 29]15.

И все же усиление фракционализма было не единственной тенденцией политического развития позднеханьского Китая. Резкую критику связанных с этой тенденцией социальных явлений нельзя считать лишь данью имперской традиции, за ней стояли реальные силы в обществе. В частности, рост фаворитизма встречал противодействие провинциальной элиты. Не случайно второе столетие отмечено совершенствованием системы регулярных рекомендаций. В 30-х годах II в. по предложению Цзо Сюна для рекомендуемых на службу был установлен возрастной ценз в 40 лет. По свидетельству Цуй Ши, двор очень часто производил перемещения среди провинциальных правителей, что, по-видимому, преследовало цель воспрепятствовать установлению тесных контактов между центральной администрацией и местной верхушкой [Цюань Хань вэнь, цз. 46, с. 8а]. В середине II в. был введен закон, запрещавший чиновникам служить в родных местах их своячеников, а также назначать чиновника инспектором в тот округ, откуда был родом тот, кто служил в данный момент инспектором в его родных местах [Хоу Хань шу, цз. 60б, с. 12а]. Все эти меры были малоэффективны, но они позволяют говорить, помимо прочего, о росте самосознания бюрократии как института в позднеханьский период.

В целом отношения между центральной бюрократией и местной элитой характеризовались преемственностью в их социальном укладе, стиле жизни и культурных ценностях. Речь идет, по существу, об отношениях взаимного компромисса и дополнения, породивших весьма стабильную, но и не свободную от внутренних противоречий структуру власти. Едва ли можно поэтому говорить о каком-либо одном направлении развития ханьского общества или о последовательной трансформации ханьской бюрократии. Скорее, мы наблюдаем в публичной жизни империи сосуществование двух начал, двух тенденций, имевших общую основу и вместе с тем противоборствующих. Их можно возвести к двум основным видам социального уклада в местном обществе: общинной организации и объединений «хозяина» и «гостей», скрепленных идеей личного долга. Эволюция социально-политического строя ханьской империи являла собой не столько смену одного общественного состояния другим, сколько углубление его имманентных противоречий. Неизбежный в таких случаях распад общества не обещал созревания в его недрах принципиально нового общественного строя.

Проблема эволюции ханьского общества

В предыдущем разделе были выявлены некоторые коллизии, присущие процессу формирования господствующего класса ханьской империи. Мы могли видеть, что отдельные элементы и сферы публичной жизни ханьского общества были вовлечены в неоднозначные, противоречивые отношения взаимной связи и взаимного отталкивания. Задача состоит в том, чтобы раскрыть воплощенный в этих отношениях принцип организации ханьского общества в его историческом развитии. Эта задача требует изучения взаимодействия многих факторов, ибо официальная табель о рангах отнюдь не была в древнекитайской империи ни единственным, ни даже решающим показателем социального статуса. Последний зависел по крайней мере еще от трех компонентов: происхождения, материального благосостояния и личных качеств. Проблема определения статуса осложняется высоким уровнем социальной мобильности (как восходящей, так и нисходящей) в ханьском Китае. Неуверенность относительно своего будущего, глубокая обеспокоенность тайной человеческой судьбы, взгляд на жизнь как на череду взлетов и падений – фундаментальная черта сознания ханьской эпохи, воплотившаяся и в розысках «сокрытых талантов», поднятых на высоту нормы государственной жизни, и в огромной популярности физиогномистики, причем вершиной этого искусства считалась способность «видеть богатство и знатность в бедности и ничтожестве, прозревать бедность и ничтожество в богатстве и знатности» [Ван Яун, с. 24]. Нам предстоит выяснить, какие факторы влияли на динамику социальной мобильности и как реагировали на них сами ханьские современники.

Начнем с особенностей семейно-кланового уклада. Выше отмечалось, что кланы включали в себя неоднородные в имущественном и социальном отношении семьи. Размежеванию среди членов клана и даже близких родственников способствовал обычай раздела семейного имущества поровну между всеми наследниками. Даже племянник мог потребовать у дяди долю умершего отца [Хоу Хань шу, цз. 39, с. 3а]. Принцип раздела имущества поровну служил источником постоянных конфликтов и трений внутри семей, особенно преуспевающих. Недаром в ханьском Китае большой популярностью пользовалась история о скромном сыне, который был вынужден отдать свою долю наследства алчным родичам, а потом, как бы в награду за скромность и доброту, неожиданно стал богачом [Цюань Хоу Хань вэнь, цз. 38, с. 4а-б]. Вообще равнодушие к наследству и даже отказ от своей доли считались почти непременным атрибутом идеального человека. Находились и хитрецы, ловко игравшие на обостренном внимании современников к дележу семейного имущества. Некто Сюй У, получив звание «почтительного и бескорыстного», хотел устроить карьеру и для своих младших братьев. Он разделил с ними доставшиеся от отца земли, дома и слуг, взяв себе лучшую долю. Младшие братья Сюй У, не ставшие возражать против такой несправедливости, прославились своей скромностью и смогли получить рекомендацию на службу. Тем временем состояние Сюй У выросло втрое, и он отдал свои сбережения братьям, восстановив свою репутацию [Хоу Хань шу, цз. 75, с. 15б-16б].