Чтение онлайн

— Правда? Какую связь?

— В ее записной книжке есть телефон Вороновых.

— А вы помните, что листок оттуда валялся под столом на даче… со следами порошка?

— Мы-то все помним. Да, почерк у преступника один, будем надеяться — ее почерк.

— А телефон она сама записала?

— Собственноручно. «Александр Александрович» — и номер. В отличие от вас она даже знала его отчество.

— Господи, как все запутано в этой жизни!

— Сами запутываете, а нам вот приходится… Но просвет наметился. Серьезный просвет. Да, насчет Туркина: учились на одном курсе, но в разных группах. Могли друг друга знать, могли не знать.

— А запись в книжке как-то зашифрована?

— С чего вы взяли?

— Ну, просто… Вы сразу не нашли.

— Наш сотрудник изучал книжку по порядку, от «А» до «Я». Запись сделана на букву «Э».

— «Э»?

— Уж не знаю, для какой конспирации это понадобилось, но факт.

— Воронов, Александр, Алик, Саша… почему на «Э»?

— А, может, писала второпях… На какой страничке открыла — это не суть важно. Важно, что связь была, причем тайная. Мы проверили ее окружение. Последний год она была якобы одинока. Чувствуется стиль вашего любовника, подпольный, так сказать. В НИИ о его похождениях как будто никто не догадывался.

— Вадиму показалось, что у нее кто-то появился. Мне, пожалуй, тоже.

— Эту линию мы изучаем. Проверили, кстати, вашего друга: с десятого по пятнадцатое он действительно был на конференции в Питере. Студницкая познакомилась с Алексеем Палицыным на той вечеринке?

— Вроде бы да.

— Вот вам и повод для самоубийства: он говорит ей, что видел, как она поехала вслед за Глебом.

— Значит, вы остановились на той первоначальной версии.

— В принципе — да. Но пока остаются неясности: ваша роль в этой истории, кружение Палицына по поселку в момент смерти, ключи и цианистый калий. Ну, слепок она имела возможность сделать, а яд — позаимствовать у вас, как теперь выяснилось.

— Я думала, но не представляю… о нем никто не знал.

— Не уверен. Вы могли проболтаться.

— Я сама не подозревала!

— В этом я тем более не уверен.

Катя вдруг осознала его взгляд — пристальный прищур темно-серых глаз, в которых, образно говоря, блистала сталь. Эта сталь закалялась десятилетиями — и могла обнажиться. Обрушиться на нее, против нее. На миг обнажился, обрушился тот ирреальный ночной мир. «Вы — вдова!» — шепнул назойливый, с тою же родственной стальной нотой голос; зазвучал небесный Моцарт, в данном контексте сочетающийся с Сальери (где таинственный исторический маньяк хранил отраву?); блоковская аптека с Клеопатрой напомнила о символических «Розе и Кресте», об алых розах на могиле у подножия — «Никоим образом не пуста», — под которым тайна мертвых. Но у него нет доказательств моей вины… Я сама найду доказательства!

— И молите Бога, — многозначительно предупредил следователь на прощание, — чтоб я окончательно остановился на той первоначальной версии.

— И в третий раз закроете дело?

— Преступления мертвых не в моей компетенции.

— В этом деле действует кто-то «живее всех живых».

— Если так — тем хуже для вас.

Вернувшись домой — под впечатлением того мгновенного неясного промелька — она дважды перечитала Пушкина, но так и не обнаружила, где — вечно наготове — знаменитый отравитель носил с собою яд.

Она лежала на диване, бесцельно глядя в окно, — в этом ракурсе в сиреневых сумерках видна была крыша дома напротив — и старалась понять, откуда идет ощущение опасности, где скрыт ее источник. «Во мне самой? Нет, не «нервы»… а нечто вполне реальное, потаенное… Вчера я вышла на площадку — что я не смогла вспомнить, что?.. Успокойся, яда в доме уже нет.

Допустим, с большой натяжкой, что Агния нашла в аптечке и отсыпала порошок, но как она могла украсть ключи? Сказано же тебе: вероятно, слепок… там, в «жутком месте» возле трупа она возилась с ключами… Господи, не верится! Но проникнуть в больницу… самый строгий режим, и девочку пропустили без формальностей только потому, что свидание было обговорено за сутки… Что-то задело меня в нашем разговоре с нею, какая-то фраза. Их последнее столкновение на кладбище — тайна мертвых… нет, это уже не новость, над этой «тайной» я бьюсь уже почти две недели. Глеб следил за отцом… фотография выпускников… больная ждала в саду… нет, не то. Она учится в педагогическом… стоп! Горячо!»

В эту горячую минутку зазвонил телефон. Она вздрогнула, поспешила зажечь свет, взять трубку, чтоб рассказать другу о подозрениях следователя, облегчить душу… Одновременно вспыхнул свет в окне над аптечной вывеской. Алексей, без бинокля, весь на виду. Они в упор глядели друг на друга, страх словно вырвался наружу и обжег. Свет напротив погас, и через короткое время увидела она, как он в наброшенной на могучие плечи «афганке» переходит улицу.

— Попозже вечером? — рассеянно переспросила Катя. — Буду ждать, — положила трубку, бросилась на кухню; двор был пуст. Значит, он уже поднимается, один пролет, второй… Она распахнула входную дверь, синхронно повторилась недавняя сцена: Ксения Дмитриевна с аккуратным мусорным пакетом; мельком улыбнулась, деликатно посторонилась на лестнице, по которой медленно всходил он. «А хорошо, что она нас видела! — подумалось с мимолетной благодарностью. — Они меня охраняют».

Алексей поклонился как-то «по-гвардейски», на секунду уронив голову на грудь.

— К вам можно?

— Пожалуйста.

И уже в прихожей бросил небрежно:

— Терпеть не могу этих тайных соглядатаев!

— Вот как? — уточнила Катя так же небрежно. С этим человеком она впадала в неестественный тон, словно вступала в поединок. — У вас есть что скрывать?

— У каждого есть.

— Ксению Дмитриевну вы напрасно подозреваете в шпионаже, она…

— Да Бог с ней! Не о ней я пришел говорить.

— А о чем?

— О вас.

Он сел в свой угол дивана, взял вишневый томик, раскрыл на сцене отравления, вгляделся.

— Сальери действительно отравил Моцарта?

— Я верю Пушкину, — Катя помолчала, потом спросила просто, отбросив вымученный задор: — Алексей Кириллович, вы меня знали до третьего сентября?

— Знал, — ответил он не глядя.

— И давно?

— С весны.

— Откуда, вы меня знали?

— Просто видел.

— В окне? — Катя почувствовала, что краснеет.

— И в окне.

— У вас есть бинокль?

— Бинокль? — Он вдруг рассмеялся, ярко блеснули белые зубы («Плотоядно!»). — Да у меня стопроцентное зрение.

— Вы воевали?

— Приходилось.

— А почему вы живете один?

— Я один и есть. Жена ушла давно, в молодости. К другому. Обо мне неинтересно, Екатерина Павловна. Вот вы…

— Нет, интересно. Почему она ушла?

— Ну, я ушел. Неважно. Было предательство — не мое, — констатировал он спокойно, но в глазах отразился некий мрачный огонек. — Ищете сексуального маньяка? Не там ищете. Все обыкновенно, даже банально.