Чтение онлайн

Катя так засмотрелась, что вздрогнула, услышав голос Алексея:

— Рыцарь ваш беспокоится?

— Откуда вы про него знаете?

— От вас. Вы упомянули — Вадим.

«А ведь правда, вспомнилось, но как давно, и сколько всего с тех пор обрушилось… и убийца кружит вокруг, следит, я чувствую… играет левой рукой».

— Господи! Совсем забыла сказать следователю: вы мне звонили тогда ночью! Я узнала голос.

— Я ему сказал.

Катя помолчала, преодолевая головокружение. («Оно постоянно охватывает меня в его присутствии!»)

— Алексей Кириллович, вы ведь не левша?

— Неожиданный вопрос. Нет, не левша.

— А как-то похвалились, что левой владеете не хуже, чем правой.

— В борьбе — да. А что, эту женщину отравил левша?

Как странно он сказал: «Эту женщину». Подло отстранен.

— В субботу вы ходили встречать ее на станцию?

— Нет. Позвонить.

— Агнии?

— Вам.

— Зачем?

— Проверить, дома ли вы, и если да — предупредить, чтоб вы не ездили на дачу.

— Почему?

— Потому что там был уже приготовлен «Наполеон».

— Откуда вам известно?

— Я проходил мимо и увидел свет в окне, — говорил Алексей все так же отстраненно. — Но трупа еще не было. «Вот оно — безумие… мания! Господи!» — затрепетала Катя и взяла себя в руки.

— Что вы делали на Аптечной улице?

— Я объявил перерыв и пошел пройтись.

— Пройтись? Вы догадались, что я собираюсь в Герасимово.

— Догадался.

— И испугались, что я вам помешаю?

— Я испугался за вас.

«Еще один рыцарь! Не верю».

— Вы выключили свет и захлопнули дверь?

— Да, я сделал глупость, не забрав коньяк. Запаха миндаля в нем не ощущалось, поэтому я решил ничего не брать с места преступления.

— Будущего преступления! Ваши отпечатки пальцев обнаружены?

— Я был в рукавицах.

— То есть подготовились?

— На мне была прозодежда, потому и нашли легко.

— Во сколько вы пришли на станцию?

Алексей машинально отогнул рукав элегантного велюрового пиджака и взглянул на свои роскошные заморские часы. — Без десяти девять.

— И тут вас застукал милиционер?

— Он входил в станционный домик и обернулся.

«А меня страж пропустил вперед! — сообразила Катя. — Мы шли звонить».

— Дальше!

— К вам не дозвонился и пошел на работу.

— По Аптечной?

— Да. Там все было, как я оставил. До вас дозвонился в двенадцатом часу уже с работы. Предупредил. В понедельник на стройку прибыл человек из органов с тем самым милиционером, который меня опознал. В моем вагончике и на квартире провели обыск, было приказано явиться на допрос во вторник.

— Как же следователь вас не арестовал?

— Он бы рад, но у меня алиби: в полдесятого я был уже на работе.

— Агния была убита с девяти до десяти.

— Вы с милиционером пришли на дачу десять минут десятого. Следственный эксперимент показал, что ходьбы оттуда до стройки самое малое полчаса.

— Вы могли добежать гораздо быстрее, у вас могла быть машина.

— Машины не было. Добежать мог. Но отравление требует времени. Это понял даже Мирошников, который жаждет навесить на меня три убийства.

— Три убийства, — тихим эхом повторила Катя.

— Я вообще не понимаю, — заговорил он внезапно с какой-то потаенной мукой, — как она могла выпить этот коньяк на этой даче.

— У нее осложнение после гриппа, с весны. Запах…

— Все равно: как?!

— Ее заставили насильно.

— Нет следов насилия. Ни малейших!

— Здоровенный мужчина мог так скрутить…

— Именно скрутить! Хоть что-нибудь, хоть намек на борьбу!.. Ничего. Поверьте, я в этом кое-что понимаю. И когда я заглянул в окно — впервые в жизни я почувствовал такой… — он запнулся, — трепет, не побоюсь красивости.

— Когда увидели мертвую? — шепотом спросила Катя.

— Я ее не видел! — закричал Алексей. Отстраненность, бесстрастность его вдруг пропали; неукротимость — вот что прорвалось… («Способен на все!») — Не мертвую — всего лишь коньяк на столе. И она не побоялась сесть за этот стол, выпить из этого стакана… Екатерина Павловна, я человек простой…

— О нет!

— Простой, — повторил он настойчиво. — Страстей таких не понимаю…

— О нет, понимаете!

— И уверен, что это самоубийство.

— Нет, она не была связана с Вороновыми.

— Она поехала за Глебом в Герасимово.

— Об этом известно только с ваших слов. А вот вам ее слова в день смерти: в пятницу после вечеринки она была не одна, и алиби у нее точное, как в аптеке, — Катя подчеркнула последнее слово. — Помните? «Ночь, улица, фонарь, аптека. Там яд».

Они шли с Вадимом по прямой аллее, влажной от вчерашнего дождя, в золоте и багрянце листопада; селение мертвых пронизывало радостно-равнодушное солнце. Она несла розы, царственно-алые, пылающие, как огонь; он напрасно старался скрыть потрясение от ее слов, грубых и пошлых: «Александр Воронов был моим любовником».

Подошли к проволоке на колышках у кладбищенской стены, он сказал рассеянно (Вадим вообще страдал «щепетильностью» и «щекотливых» тем избегал):

— По старинной примете, из глубины веков, розы на могилу класть нельзя.

— Это почему?

— Шипы пронзят сердце.

— Чье сердце? — уточнила она язвительно и бросила цветы в глинистую грязь; он подобрал, разделил на части и положил к подножию двух крестов.

— «Роза, распятая на кресте», — задумчиво повторила Катя фразу Скупого Рыцаря, которая ее почему-то преследовала, как смерть.