Чтение онлайн

Горчик вздохнул. Все равно никто не видит, как он тут. Сидит. Типа волосы на себе рвет. Это уже после было, в четвертом. Он тогда уже давно не вспоминал, но вдруг прям как дернуло что-то, каждый день — видит и сразу, как она идет, малая совсем, а с портфеля вода грязная капает. А тут еще кино показали. Там после школы девка идет, а пацан типа за ней, и хоба, портфельчик забирает, и она такая ах, держи, и идут дальше, он два портфеля несет, а она рядом. Прям, как летом, когда приезжие козлы за телками таскают всякие зонтики и коврики. Ну, они ясно зачем таскают-то. Расшаркаешься так, и глядишь, к ночи уже по еблавочкам сопят парами. А тут, в кино, такие же вроде как свои четвероклассники. Горчик когда смотрел, сразу понял — вранье. Попробуй понеси кому портфель. Засмеют. И девку после загнобят, ах цыца какая. Да еще не такими словами ж.

И вот именно от невозможности в жизни такого, у Сереги Горчика и случился в сердце поворот. Он просыпался ночью и думал.

А что, ну раз вранье в кино, но если сделать самому, оно же будет тогда — правда? И тогда получится, он — Серега Горчик, худой южный пацан, сделал такое, что никто не узнает, но оно — правильное. Как будто у веревки расхлестались концы, а он поймает и свяжет. Чтоб не развалилось и не посыпалось.

Конечно, в свои почти одиннадцать хмурый мальчик, с прицельно узкими глазами, что уже стоял на учете в детской комнате милиции, не мог словами точно объяснить самому себе, что это за веревка, которая так ясно видится ему в темноте, когда ворочается он и не спит. Но видение приходило и приходило. Мучило. Пока, наконец, не пришло ясное решение, сказанное не словами. Мужик ты или нет, с упреком шепнул сон уставшему мальчику, чего мечешься, если думаешь — правильно, пойди, и сделай.

И он сделал. На виду у всех догнал после уроков. Она услышала шаги, и испуганно пошла быстрее, колотя портфелем по ноге.

— Слышь, Михайлова, — негромко сказал, догоняя.

И нагибаясь, схватил портфель за ручку, рядом с ее горячими пальцами.

А она, не останавливаясь, рванула к себе. И стояли так, тянули каждый к себе, наверное, целую вечность. Пока не закричала, звонко и сердито:

— Пусти! С-скотина…

И он отпустил, от неожиданности резко. Девочка пошатнулась, отвернулась и ушла, он видел по спине, и быстрым локтям, хотела побежать, но сдержалась.

— Да и ладно, — сказал в спину.

Отворачиваясь, увидел небольшую толпу у крыльца — ржут, стоят. Быстро пошел обратно, улыбаясь, чтоб не поняли и не свалили. И они хохотали, над ним, тыкали пальцами. Тогда он сгреб за шею отличника, Петечку Мальченко, измочалил его с диким наслаждением. Его уже держали, а он вывертывался, чтоб еще и еще раз попасть по ребрам скрученного на травке орущего Петечки.

С тех пор в сторону Михайловой не смотрел. До этого лета.

Горчик усмехнулся, кусая травину. Лежа, вытянул руки вверх и завязал ее узлом, тянул, пока не порвалась, повисла, щекоча нос.

— Паздравляю вас соврамши, Сергей Иваныч.

Не смотрел, как же. Лежит и снова врет себе. Как дурак. Как все.

В седьмом все девчонки будто с ума посходили, когда вернулись с каникул, и на первых уроках физкультуры собирались на облезлой лавочке маленького стадиона, прижимаясь друг к другу плечами, разглядывали мальчиков и хихикали, краснея. Садились прямо, показывая маленькие груди, обтянутые хлопчатобумажными одинаковыми футболками, закидывали ногу на ногу, поправляя волосы. И следили, как бегают по полю пацаны, доигрывая последние десять минут сдвоенного урока. На него показывала пальцем Анжелка Грабец, крупная, белесая девица с нахальными светлыми глазами. И закатывая их, облизывала тонкие губы розовым языком. Девочки хихикали, придвигаясь ближе и слушая.

Ну, Горчик знал, что она им там расскажет, ему тоже пацаны рассказали, которые вместе с Анжелкой попали в одну смену в лагере. Давала всем подряд, ручками работала хорошо, и ртом. Была самая популярная девка в смене. Еще бы. А сейчас вот глаз на него положила, типа влюбилась. Вечером он дома дождался, когда мать свалит на променад, строить глазки последним в сезоне отдыхающим, и стоя перед ее трюмо, как следует себя в зеркале рассмотрел. Пожал плечами. Да нечего и разглядывать. Как был худой, так и остался. Плечи вон качай не качай, вширь не растут. Волосы тонкие, не материны. А как у отца на фотках, он и стрижется так же, длинно, чтоб со лба зачесать назад. Тогда глаза становятся еще холоднее, острые, как в кино, у какого детектива. Мать кричит, похож, глаза б не видели. Ну и пусть похож.

Так что, в седьмом одноклассницы вроде как в девушки собрались. Ну а пацаны попозже. У них зажигание позднее. Это уже в восьмом да в девятом стали влюбляться, вздыхать. Ходить парами. Горчик ни в кого не влюбился. И не переживал особо. В школе скучно, а летние, ну тут лучше с такими, как Танька. Чтоб после зимой не бегать в Судак, не дергать междугородний, ах позовите, ах извините. Зато Танька научила, как резинками пользоваться. И правильно, а то уже двое из их класса на триппердаче свое отлежали.

Мрачнея от воспоминаний, Горчик сел, разглядывая еле видный в легком сумраке берег. Интересно, а художник клеился к Михайловой по-настоящему? Она вон какая стала, не знаешь, так и не скажешь, что шестнадцать. Художнику, конечно, сказала, сколько лет. Не врет ведь…Повел показать, думал, увидит своего Каменева со взрослой девкой и перестанет вздыхать. Но не вышло. И думает ведь только о нем! Дура. Честное слово, дура и все тут. Хорошо, они уговорились правду друг другу. Плохо, что она сама никак нужного не спросит. А без вопроса он не сумеет сказать. Она ж не поверит, подумает, врет. Надо, чтоб спросила сама, тогда уговор сработает.

Над головой заметались серыми уголочками летучие мыши. Стрижи, попискивая, летали реже, видно, куда-то ложились спать.

Горчик поднялся, тряся занемевшей ногой. Резкими движениями убрал со лба волосы, закидывая назад светлые прямые пряди. И побрел вниз, оступаясь на камнях и досадуя, что за мыслями прошляпил, как Инга и Каменев ушли со скалы.

На набережной загорались огни, вкусно пахло шашлыками со всех сторон и у него заныло под ребрами, так захотелось съесть большой кусок мяса. Или картошки там. Интересно, хахаль поведет ее в кабак вечерком? Все тетки уже, поджимая губы, друг другу рассказали, вот, мол, и Вивина Инга поспела, возраст настал, вся в мать, сразу нашла, с кем закрутить, школы еще не закончив. Хотя свои же дочки уже какой год утюжат по вечерам набережную и стоят в кустах у калиток по полночи. Ну, добавляют, конечно, вздыхая, может, и правда, напишет с нашей барышни портрет и будет он висеть в Эрмитаже.

— Горчик? Это ты?

От неожиданности он закашлялся, хватаясь рукой за шиповник, свесивший на обочине парковой дороги длинные ветки.

— Черт!

Тряся рукой, пошел, хмурясь и одновременно удивленно улыбаясь. Инга шла рядом, озабоченно глядя, как щипает себя за ладонь, выбирая обломки колючек.

— Дай я.

— Обойдусь. Чего хотела?

— Поговорить.

Он встал под фонарем, что лил светлую желтизну в жидкий сумрак. Протянул руку ладонью вверх. Инга взяла ее, поднося к глазам и отклоняясь, чтоб не заслонять тенью. Провела пальцем.