Чтение онлайн

— Это он умеет,— подтвердил я.

— Крутой, ох крутой! Но приглянулся покупателям Маркиз. Со слезами уезжали. А что? Красивое существо Маркиз… Тот самый Василий больше всех горевал, что дело не выгорело. Вот штука какая. Отобедаешь с нами, Дмитрий Александрович? Я быстренько на стол соберу…

Я вежливо отказался.

Когда я выходил из дому, до меня донесся голос его жены:

— Паша, похлопотал бы ты насчет обеда. В животе сосет.

Я еще раз подивился, как это он дал сесть себе на шею этой пышущей здоровьем женщине. На работе Па­вел Кузьмич был строг и требователен. А тут смотри-ка…

В свою хату я забежал тогда, когда по небу прокати­ли гремящую бочку с камнями.

Громада тяжелых туч, отливающих вороньим кры­лом, напирала и напирала, пока не покрыла землю свин­цовыми сумерками.

Застыла степь, ожидая и томясь в предчувствии грозы.

Скорей, скорей бы хлынул сверкающий, бушующий поток, размыл, развеял гнетущую, невыносимую духоту.

Я распахнул окно. Там, в стороне хутора Крученого, небо было чистое, снопы солнечных лучей заливали степь. Грозовой фронт шел полосами. Лишь бы он не ми­новал станицу.

В соседнем дворе гремели ведрами, кастрюлями. Их спешно ставили под водостоки — запастись дождевой во­дой для мытья и стирки. В здешних колодцах и водопро­воде вода отдавала железом, была жесткой и неприят­ной на вкус.

И вот гроза грянула. После того как пробежали, про­шумели волны шквала, сорвав с деревьев слабые, мелкие плоды, словно произведя ревизию в будущем урожае, выбраковав все недостойное и ничтожное.

А потом косые струи хлестали по земле, по листьям, то затихая, то расходясь с новой силой. Я полной грудью вдыхал прохладную свежесть, смешанную с мельчайшей водяной пылью. Хотелось, как в детстве, выскочить во двор босиком и плясать, плясать, бегать по лужам и по­токам, давя тысячи пузырей, вспыхивающих на поверх­ности воды, покрывшей землю.

Гроза прошла быстро. Но так свирепо и отчаянно, словно хотела смыть станицу с лица земли.

А утром солнце осветило помятые, перепутанные, но чисто вымытые кроны деревьев. От земли пошел пар. Жара немного отступила.

По шоссе грузовики везли помидоры, огурцы, арбузы, дыни. Одна из машин остановилась совсем рядом с сель­советом. Шофер побежал в магазин, видимо, за куревом. И в мое открытое окно потянуло тонким, душным арома­том дынь. Первые дыни — колхозницы. Небольшие, круг­лые, со светло-желтой потрескавшейся кожицей…

С утра ко мне на минуту забежал Нассонов. Колю­чий, злой и мрачный. Он произнес, словно приказал:

— Найди мне Маркиза, живого или мертвого!

Я ничего не сказал ему. Если жеребца украли — одно дело, а если просто сбежал куда-нибудь, то пусть Нассо­нов и ищет сам. Никакого заявления я не получал и основания для возбуждения дела не имел.

А командовать мною я не позволю. Какое мне дело, что у председателя скверное настроение?

Я уже знал, что наши с треском провалились на вче­рашних скачках. Над председателем смеялись, потому что вышло так, будто он натрепался понапрасну.

С кем мне было тяжело встречаться, так это с Арефой. Но я был от этого избавлен. Денисов-старший по­ехал куда-то повидаться со своими соплеменниками, раз­ведать о сыне. «По своим каналам», как сказал Нас­сонов.

О моих подозрениях и улике, которая хранилась в сейфе, я Геннадию Петровичу не сказал. Рано еще. Я ведь отлично знал, что Чава курит самосад…

Лариса взяла отгул и на работу не выходила. Сидела дома. Ни с кем не хотела разговаривать. Понятное дело — крах отношений с любимым человеком. Во всей этой истории я намеревался проявить максимум тактич­ности, сдержанности и объективности. А дальше по­смотрим.

Чава как в воду канул. Зара уже ходила к Ксении Филипповне. И была почему-то спокойна, даже усмеха­лась. Мне это показалось подозрительным. Уж не посвя­щена ли она в намерения сына? Но и с ней я не хотел говорить. Надо сначала порастрясти станичников. Уж наверняка кому-нибудь не спалось в душную субботнюю ночь. Обязательно найдется хоть один человек, вставший рано, до зари, по своим крестьянским заботам. Я хотел пойти поговорить с соседями бабы Насти, но ко мне за­глянул Федя Колпаков, колхозный шофер.

— Наверное, у тебя на сберкнижке тысячи, коли ты столько времени не работал.

— Как не работал? Работал.— Федя, разодетый не по будням, расселся на стуле нога на ногу, с папироской в зубах.— Слесарил.

— Машину отремонтировал? Тормоза…

— Не знаю. Ухожу из колхоза. Так что можешь мне вернуть права с чистой совестью. Не будет ездить на тво­ем участке шофер Федя Колпаков.

Я вынул из сейфа права. Развернул. Шофер третьего класса.

— И куда же ты теперь, Федя Колпаков, шофер тре­тьего класса?

— В город. А первый класс получить не задача. Книжку почитать, кое-что выучить.— Он небрежно сунул права в карман.— Еще буду министра какого-нибудь во­зить. А что такое шофер министра? Ближе, чем первый заместитель даже. Роднее, может быть, чем жена.

— Министры, Федя, в Москве живут. А там прописка нужна, строго очень.

— Знаем,— загадочно усмехнулся парень.— Для ко­го строго, а для кого…

— Женился на столичной, что ли?

— Моя дорожка тебе не подойдет. Ты человек казен­ный, без приказа несамостоятельный. И специальности рабочей нету.

— Я не рвусь. Мне здесь нравится.

— Оно, конечно, кто любит арбуз, а кто — свиной хрящ.

После его ухода я задумался, почему из станицы уез­жала молодежь. Кадровик из Калининского облуправления внутренних дел тоже жаловался, что в области не хватает колхозников.

Может быть, у нас, в Калинине, климат не тот? Дол­гая зима, осенние и весенние распутицы. А тут? Теп­лынь больше полугода, фрукты и всякая зелень так и прет из богатой земли.

Но, с другой стороны, я знал, что Коле Катаеву пред­лагали переехать в Ростов на крупный завод. И он не поехал. Говорит, любит землю, ее запахи, ее чистоту и привольность степей.