Иные
Шрифт:
— Наше дело, — оборвала его Любовь Владимировна, цедя сквозь стиснутые от боли зубы, — нести любовь и гуманизм, а не потакать воякам. Помнишь, о чем мы мечтали? Быстрое восстановление, контроль над эмоциями, высокая производительность и сильная воля… Это могло быть новое счастливое трудовое общество… Новое будущее… Новый мир. Без войн и смертей. А у этого — у него же все на лбу было написано, Саш, ну как же так…
Саша опустился на табурет у ее постели, зажав букет между коленей. Цветы свесили вниз мертвые головы.
— Он пришел и… Он так все расписывал… Лаборатория, техника… Я просто не мог ему отказать.
— Мог, — ответила она, закрывая глаза, потому что морфий наконец-то начал действовать, а видеть Сашу она больше не хотела. — Еще как мог. У человека всегда есть выбор.
Саша шмыгнул носом. Он и впрямь был как ребенок, восторженный и увлеченный, — до тех пор, пока ему не диагностировали рак. Тогда он как-то сразу превратился в слабого, уставшего от жизни старика. Поэтому, несмотря на ссору, она поддерживала с ним связь до последнего. Правда, Саша больше не распространялся о своей работе. Так что Любовь Владимировна понятия не имела, что именно происходит в его секретной лаборатории под зданием НИИ. Но в общих чертах — догадывалась.
Они с Петровым спустились на грузовом лифте и остановились у металлической, грубо сваренной двери с огромной красной буквой М. Петров звякнул связкой ключей, долго подбирал подходящий, и у Любови Владимировны возникло неприятное ощущение, что эта связка принадлежала Саше.
— К сожалению, проход через Институт завалило, — сказал Петров, приноравливаясь к скважине. — Придется пока пользоваться нашей парадной.
В замке лязгнуло, и Петров открыл дверь с пронзительным скрипом. Щелкнул выключателем на стене.
— Я устрою тебя в НКВД на полставки.
— Вот будет зрелище, — ответила Любовь Владимировна, въезжая в лабораторию.
Петров вытащил из-под мышки папку и положил ей на колени.
— Ну, осваивайся на новом рабочем месте. Все ваши с Ильинским наработки должны быть здесь. — Он кивнул на стол, заваленный бумагами и заставленный штативами с пробирками. — Если чего-то не хватит, смело обращайся: найдем, достанем, организуем. Бойцы мне нужны, что называется, еще вчера. Активируй их как можно скорее.
— А это что?
Она открыла папку двумя пальцами, как невообразимую мерзость. Пробежалась глазами по первой странице. Да, так оно и было. Машинописные скачущие буквы, имена, которые ни о чем ей не говорили, статус «приговор приведен в исполнение», у многих — пятьдесят восьмая статья.
— А это твои подопечные, — отозвался Петров и кивнул на ряд коек у дальней стены. На каждой кто-то лежал, накрытый белой тканью. Будто саваном. — Все приговорены к высшей мере, но Родина, как видишь, дала им второй шанс.
Любовь Владимировна снова просмотрела приговоры, на сей раз внимательнее. Совсем молодые ребята!.. Она развернула колеса, чтобы подъехать ближе к койкам. С одной из них свешивалась чья-то рука с черными следами, похожими на гарь или мазут.
— Ты же гуманистка, — услышала она за спиной бодрый голос Петрова. — Вот и думай об этом как о гуманизме. Ты и отряд — их единственный шанс выжить.
Любовь Владимировна коснулась безжизненной руки. Пульс прощупывался, но слабый: человек под простыней находился в искусственной коме. На запястье багровел зигзаг буквы М.
— Я напишу список препаратов, которые мне понадобятся, — сказала она и отпустила руку.
Та со стуком ударилась о край кровати и закачалась, как маятник.
Лихолетов
В управлении царил самый настоящий бардак. Пневмопочта вышла из строя, на втором этаже повыбивало стекла, у половины телефонов оборвало провода. Как взмыленные лошади, бегали туда-сюда сержанты и младшие лейтенанты, кто с документами, кто с ведром шпатлевки. Гам и сумятица, будто кто-то разворошил палкой гигантский муравейник. Под ногами хрустела штукатурка. Стены сморщились мелкими трещинами. Не сравнить с разрушениями НИИ, но Большому дому тоже досталось.
Прижав к груди несколько папок, Москвитин уверенно шел через весь этот хаос на экстренное совещание, которое с самого утра объявил Петров. За ним, держась на некотором расстоянии, чтобы не попадаться на глаза, пробирался Лихолетов. Поворот, еще один, лестница, коридор направо — и Москвитин скрылся за двойной дверью зала совещаний. Лихолетов нырнул следом.
Работал диапроектор, и в полумраке Лихолетов насчитал в зале не больше дюжины человек: только особый отдел, старший офицерский состав. Лихолетов прокрался и сел на заднем ряду, спрятавшись в темноте. Около экрана, грузно навалившись на кафедру, стоял Петров. Сбиваясь и то и дело прочищая горло, он тараторил:
— Информации о нем немного. Известно лишь, что он состоит в руководстве исследовательского управления немецкого общества… Кхм… Москвитин, наконец-то…
Москвитин, пригибаясь в свете проектора, поднес Петрову папки, а затем бегом бросился к аппарату и стал лихорадочно переключать кадры. Со щелчком сменяли друг друга снимки: разная символика на полотнах — узлы да черт знает что еще, Лихолетов ничего в этом не понимал. Петров тоже не слишком разбирался, поэтому сказал с пренебрежением:
— Они там занимаются какой-то оккультной чушью, но в Германии это сейчас на пике моды, поэтому влияние у нашего херра Нойманна имеется.
Он сказал именно так — «херра», как будто раскатисто харкнул. На полотне экрана появилось изображение: этот самый Нойманн позировал на фоне самолета, а справа и слева от него — Кондратьев и Макарчук, которых приставили следить за интуристом. Их тела извлекли из-под завалов ночью вместе с телами профессора Александра Ивановича Ильинского и еще нескольких десятков сотрудников Института.