Чтение онлайн

Франни чуть не рассказала ей о ребенке, носимом под сердцем (теперь ему шел уже четвертый месяц), но что-то удержало ее. Она боялась, что это может только ухудшить, и так неважную ситуацию.

Итак, теперь их было шестеро вместо четверых (Глен категорически отказался вести мотоцикл и ездил позади Стью или Гарольда), но с появлением еще одной женщины ситуация не изменилась.

А что же с тобой, Франни? Чего хочешь ты?

Если уж она вынуждена существовать в мире, подобном этому, думала Франни, с биологическими часами внутри, с заводом еще на шесть месяцев, то она хотела бы, чтобы ее мужчиной был кто-то типа Стью Редмена — нет, не кто-то типа него. Она хотела именно его. Вот оно, произнесенное четко и ясно.

Вместе с исчезнувшей цивилизацией слетели весь лоск и блестящая мишура с двигателя человеческого общества. Глен Бейтмен очень часто касался этой темы, и всегда казалось, что это чрезвычайно нравится Гарольду.

Женское равноправие, решила Франни (думая, что раз уж ей нужно стать откровенной, то она будет откровенной до конца), было не больше (но и не меньше) чем просто результатом технологического общества. Женщинам повезло с их телом. Они были меньше. Они были созданы быть более слабыми. Мужчина не мог воспроизвести себе подобного, но женщина могла — даже дета знают об этом. А беременная женщина — вообще очень уязвима. Цивилизация создала некий защитный зонтик, провозгласив равенство полов. «Освобождение» — этим одним словом сказано все. До создания цивилизации с ее щадящей системой защиты и милосердия, женщины были рабынями. Давайте не будем приукрашивать: рабыни, вот кем были мы, подумала Франни. Затем царству дьявола пришел конец. И Женское Кредо, которое следовало бы начертать на стенах офисов женских журналов, стало таковым:

И что тут возразить? Ничего. Красные могут ворчать по поводу сжигаемых бюстгальтеров, реакционеры могут играть в интеллектуальные игры, но истина может только улыбаться. Теперь же все это изменилось. В течение нескольких недель изменилось все — насколько сильно, только время покажет. Но ночи остались прежними, и в этой ночи она знала, что ей необходим мужчина. О Господи, как же сильно она нуждалась в мужчине!

И дело было даже не в самосохранении и не в защите ребенка. Ее влекло к Стью, особенно после Джесса Райдера. Стью был спокойным, умелым, но больше всего он был, как сказал бы ее отец, «двадцатью фунтами добра в десятифунтовом мешке».

И она нравилась ему. Франни прекрасно понимала это, знала это с того самого момента, когда они впервые обедали вместе в пустом ресторанчике в день Четвертого июля. На мгновение — всего лишь на секунду — их глаза встретились — и между ними пробежала некая искра, это было как удар током. Франни считала, что Стью тоже понимает, но он ждал ее, позволял ей самой принять решение тогда, когда этого захочет она сама. Сначала она была с Гарольдом, она была его движимым имуществом. Вонючая, прогнившая мужская идея, но Франни боялась, что этот мир снова станет принадлежать мужчинам, по крайней мере какое-то время.

Если бы только был кто-то еще, кто-то помимо Гарольда, но его не было, и она боялась, что не сможет ждать слишком долго. Она вспомнила тот день, когда Гарольд, очень неуклюже, попытался заняться с ней любовью, пытаясь сделать свое право собственника полным и неопровержимым. Сколько с тех пор прошло времени? Недели две? Кажется, намного больше. Все прошлое теперь кажется таким далеким. Оно тянется, как размякшая ириска. Из-за ее беспокойства, что же делать с Гарольдом, и ее страха, что тот может сделать, если она сойдется со Стюартом, а главное, из-за страха перед снами она никогда не сможет заснуть.

Вот так размышляя, Франни провалилась в сон.

Когда Франни проснулась, было еще темно. Кто-то тряс ее за плечо.

Она бормотала что-то, протестуя, — сон ее был освежающим, без сновидений, впервые за целую неделю, — но потом Франни неохотно выплыла из него, думая, что уже утро и пора отправляться в путь. Но почему они хотят ехать в темноте? Когда она села, то увидела, что луна еще стоит в небе.

Гарольд будил ее, и Гарольд был напуган.

— Гарольд? Что-то случилось?

Она увидела, что Стью тоже встал. И Глен Бейтмен.

Перион стояла на коленях около того места, где они вечером разводили костер.

— Марк, — сказал Гарольд. — Он заболел.

— Заболел? — переспросила Франни, а с другой стороны потухшего костра раздался женский стон. Оттуда, где стояла на коленях Перион и где находились двое мужчин. Франни почувствовала, как ужас поднимается внутри нее черной колонной. Болезнь была тем, чего они боялись больше всего.

— Это не… грипп, ведь так, Гарольд? — потому что, если Марк свалился от запоздавших шагов Мертвой Хватки, это означало, что и всем им может грозить то же самое. Возможно, вирус все еще бродит вокруг них. Возможно, он мутировал. Чтобы получше полакомиться тобой, дорогая.

— Нет, это не грипп. Совсем не похоже. Фран, вчера вечером ты ела консервированные устрицы? Или, может быть, в обед?

Франни попыталась вспомнить, но ум ее все еще был затуманен сном.

— Да, я ела их и в обед, и в ужин, — ответила она. — Вкус у них был отличный. Я люблю устрицы. Это пищевое отравление? Да?

— Фран, я просто спрашиваю. Никто из нас не знает, что это. Ведь среди нас нет доктора. Как ты себя чувствуешь? Ты здорова?

— Вполне, только хочу спать.

Но она уже не хотела спать. Сон прошел. Еще один стон долетел с другого края лагеря, как будто Марк обвинял ее в том, что она так хорошо чувствует себя, в то время как ему совсем плохо.

Гарольд сказал:

— Глен считает, что это аппендицит.

— Что?

Гарольд только горько улыбнулся и кивнул.

Франни встала и подошла к остальным, собравшимся вместе. Гарольд тенью следовал за ней.

— Нужно помочь ему, — сказала Перион. Механически, как будто повторяла это уже тысячи раз.