Исход
Шрифт:
Нет ничего хуже, чем два хороших человека в несчастливом браке, думал Сергей. Боимся обидеть друг друга, тратим время на попытки сохранить хоть что-то — и из-за этого живем в постоянной борьбе. Мы как будто плывем по океану в старой дырявой лодке и бесконечно затыкаем дыры, которых становится все больше.
Но правильно ли жить с подавленными чувствами? Недовольство все равно прорывается в скандалах или пожирает тебя изнутри. Может, лучше быть честными? Разойтись и пытаться по-другому устроить жизнь. Ведь ясно — лучше не будет. Рано или поздно дойдет до разрыва, или, еще хуже, будем доживать в молчаливом отчаянии, сохраняя видимость мира неясно ради чего.
В наших отношениях никогда не было искренности, думал Сергей. Открытости. Взаимопонимания. А с тех пор, как родился Никита, я и вовсе стал лишним. Глаша с Никитой образовали свой мир, в котором я был чужим. И не только их стараниями. Сам отстранился. Я упустил Никиту. Всегда был чем-то занят. Уезжал с рассветом, а возвращался, чтобы пожелать ему спокойной ночи. А по выходным нужно было ехать в Шолохово, или менять резину, или встречаться с друзьями.
Между мной и семьей всегда была дистанция. Всегда было что-то недоговоренное, неудобная правда, похожая на семейное проклятье, о котором все знают, но никто не говорит.
Он сидел на кровати и смотрел вниз невидящим взглядом. Надо идти работать, думал он. Работа поможет вытеснить эти мысли. Он помотал головой, будто просыпаясь, и хотел уже встать, как вдруг увидел под тумбочкой, где пол был пыльным, свернутый в клубок носок Никиты. Они искали его все утро, когда Никита с Глашей уезжали. Глаша забыла дома рюкзак со сменкой, и носки были одни. Смотрели, казалось, везде. В итоге мальчик поехал в кроссовках на босу ногу.
Сергей поднял носок и почувствовал, как к горлу подкатывает комок и становится трудно дышать. Он заморгал, прогоняя слезу.
Что ж ты творишь, говорил он себе. Красивая, умная и сильная женщина выносила и родила твоего ребенка, продлила тебя, связала с тобой жизнь, а ты сидишь, жалеешь себя и хочешь убежать от ответственности, потому что так легче. Маленький человек, плоть от твоей плоти, ищет своей рукой твою, большую, чтобы ты вывел его на дорогу, а ты руку убираешь.
Тебя не любят? Сам не любишь? Да любовь вообще — инфантильное чувство. Это болезнь, а болезни проходят. Мощнее и глубже любви спокойная уверенность в человеке рядом. Семья и продление рода сильнее любви. Потому что это — добро, а любовь — боль.
Ты станешь сильным и уверенным и больше не будешь сомневаться ни в Глаше, ни в себе. Не любишь — построй вместо любви счастье. А будут счастливыми жена и сын — они дадут тебе счастье взамен. Это и значит быть мужчиной. Мужем, отцом.
Игнат бросил в окошко камешек, и Сергей вздрогнул от неожиданности.
До вечера Винер, Ольга и Карлович пололи грядки, а Игнат и Сергей налаживали баню — отчищали от ржавчины бак, чистили трубу, подбивали прохудившиеся полки.
К заходу солнца, после пробной топки, истопили по-настоящему. Небольшая, сделанная по капризу одного из старых владельцев баня вмещала троих, и парились по очереди.
Потом красные, распаренные, уселись перед домом Карловича и Винера, живших через стену. Пили пиво и смотрели телевизор, вынесенный Карловичем на окно и поставленный лицом к улице. Все были одеты тепло, в куртки и вязаные шапки, чтобы не простудиться. Телом владела усталая нега, как это бывает после хорошей бани, когда чувствуешь себя чистым, и новым, и расслабленным.
В вечерней небесной синеве алели полосы заката, похожие на следы когтей, вспоровших вскровавившуюся африканскую кожу.
Смотрели старый фильм. Аккуратные герои советских шестидесятых в тонких галстуках возились с проблемами, казавшимися сказкой, и сам черно-белый фильм выглядел большей сказкой, чем иной современный детский, кровавый и мрачный.
После фильма, смотренного ради атмосферы, пошли новости. Они превратились в сводку будничных катастроф, никого уже не удивлявшую.
— Переключите, надоело! — попросила Ольга. На нее зашикали.
Нестабильность владела миром за исключением России и Белоруссии, такое впечатление складывалось из новостей. Безработица увеличилась, жизнерадостно сказал в камеру интервьюируемый политик, и уровень жизни резко падает, но правительство борется с этим, выделяя деньги банкам и снижая налоги экспортерам нефти.
Поселенцы одобрительно засвистели и зааплодировали.
Далее ведущий походя сообщил о намеченных на завтра демонстрациях — одной от объединенной оппозиции, другой — от правящей партии и лояльных граждан. Винер, склонный перепроверять новости за диктором, полез в интернет.
— Ну, это он гонит, про поддержку… Никто и не собирался, видно, в последний момент придумали… Ого!.. — он стал читать, — «… Объединенный оппозиционный комитет планирует вывести на улицы по всей стране от семи до девяти миллионов человек…»
— Миша, замолчи, ладно?! Дай новости послушать! — заорали все разом на его умничанье.
Ведущая сообщила о беременной медведице в московском зоопарке. Эту новость, как и шедшие ранее, восприняли отстраненно — здесь и сейчас они казались не более реальными, чем события советского черно-белого фильма.
— Ни фига себе!..
Все прыснули, а Игнат подавился пивом, и оно пошло у него носом. Миша любой ценой пытался быть в центре внимания, и с момента, как он замолчал, все ждали, что он выкинет на этот раз, чтобы все опять смотрели на него.
— Миш, ты как оте пацаны, шо в президентов говном кидаются, чтобы их по телеку показали. — Игнат был с Восточной Украины, и говорил напевно и мягко. — Серьезно, от лишь бы на тебя все смотрели!
— Да слушайте вы, хватит ржать!.. Не то… вот… на заседании… чрезвычайного съезда депутатов…
— Миш, ближе к теме…
— …утвердили положение… — Миша замялся, закусил губу, и обвел всех неожиданно растерянным взглядом, — о временном выходе Белгородской, Курской и Орловской областей из состава Российской Федерации…