Чтение онлайн

— Нет! — звонко ответила Ольга и быстро пошла прочь, и крикнула уже издалека. — Ты ему клизму не ставишь, своему бультерьеру?

Весело, весело, весело. Оля-ля. Так и смотрят ей вслед? Смотрят. Сделать им ручкой, вот так. Опять улыбнуться. Жлоб. Этакую собаку да витаминами за доллары. Бред, бред, бред. Ла-ла-ла. Готовы были, готовы на все, только свистни, стоят и смотрят, нет, один стоит, а другой сидит. Смотрят, а глаза у обоих одинаковые, и у собаки, и у этого…

Ольга согнулась от хохота, но быстро выпрямилась. Стоп-стоп-стоп. Что же ей-то делать? Медсестра сказала, вакцина нужна позарез, курс заканчивается, нужно начинать новый, иначе бабушке станет значительно хуже.

Девочка сначала бежала, и лицо у нее было оживленным, потом шла, потом остановилась, и лицо опять превратилось в маску, словно остыло. Это вот здесь. Подъездная разбитая дверь. Затхлый кислый запах. Лестница с обглоданными ступенями. Бронированная, в отличие от подъездной, монументальная дверь. Такая дверь свидетельствует если не о богатстве, то уж о достатке точно. Здесь живет сладкоголосый скользкий тип. Из новых. Смесь художника с дельцом. Весьма распространенный нынче симбиоз. Подлец? Если и подлец, то не более чем ее папаша. И потом. Разве она не мечтает о подобном? О чем подобном? Звонок. И глазок. Ткнуть в глазок? Нет, в звонок. Не так страшен черт, чем его себе воображают. Бим-бом-м-м… Звук тянется вполне респектабельно и растворяется за массивной дверью. Вытягивается на нет. Еще раз. Бим-бом-м-м…

Сложноколенчатое клацанье замкового механизма. Металлическая плита подалась на Ольгу. Узкое лицо, наглые глаза, маленький, куцый какой-то рот.

— Пришла? — Без удивления или, скажем, удовлетворения. Играет?

— Разве не уговаривал?

— Предлагал.

— Пусть будет так. Мне доллары нужны.

— Ого! — Игорек поскреб затылок. — Так тебе доллары нужны или ты пришла работать?

— Мне нужны доллары.

— Всем нужны. Сколько?

— Восемь.

— Неплохо. — Игорек осклабился. — Но ты заработаешь неизмеримо больше, если будешь работать.

— Сколько?

— Ну, очень много. Заходи.

Игорек отступил назад и в сторону.

Она вошла. И сразу, сзади, сложный коленчатый прищелк замка. Как бункер. Или как пасть захлопнулась, в которой зубы в несколько рядов. Но — большая чистая прихожая.

— Проходи, проходи.

Идет. Большая чистая гостиная, задняя стена превращена в экран. Треноги, табуреты, разнообразные лампы и небольшие прожекторы, вот и вся, так сказать, мебель.

— Страшно?

— Пока нет.

— И потом не будет. Стоит только начать. Проходи дальше.

Проходит. Сзади что-то происходит, передвигается штатив, меняется освещение, передвигается еще один штатив или тренога, происходит какое-то вкрадчивое движение — она заворожено ждет. Подходит вплотную к белому экрану. Холодная плотная материя. Разворачивается. И — свет с разных точек ей в лицо, как морская нежданная волна. И у нее перехватывает дыхание.

— Нравится? — Он не виден там, за границей белого страшного света.

— Выключи! — вытолкнула из себя вместе с волной света.

Щелк, щелк, щелк! Мгновенно утек в отражатели свет, как коварный зверь в логово, и стал различим хозяин маленькой порнографической фабрики — верткий парнишка с наглыми глазами. Ну нет, нет, нет.

— Нет! — твердо оказала Ольга.

— Твое дело, — равнодушно произнес фотограф, хотя и смотрел взглядом профессиональным, ощупывающим, липким. — Я тебе уже говорил, с твоей внешностью ты столько заработаешь — икру с бабкой ложками есть будете. А то сидите полуголодные. Мне как художнику за тебя обидно. Бог дал тебе такую внешность, а ты…

Он подошел ближе.

Оля сжала кулачки, поднесла к лицу. Только тронь.

— Я же не прошу тебя сразу раздеваться, — совсем тихо, чуть наклонившись к ней, заглядывая в глаза. — Сначала попробуем так, как есть, в платье. Потом в купальнике. Не захочешь дальше, не надо.

Голос обволакивает, глаза мерцающие ближе, ближе.

— Нет! — вскрикнула Ольга, и глаза утратили гипнотический блеск и, плывя на волнах неторопливых шагов, удалились.

Сидела на скамейке и бездумно смотрела вдаль, по-детски непроизвольно болтая ногами, но совсем не по-детски сгорбившись. Этакая маленькая старушка. Бездумно — это так говорится, а думка одна жужжит: где взять деньги на лекарства бабушке. Да и на жизнь. Пес подбежал длинноухий, лохматый, ласковый, с обрубком вместо хвоста. Обежал вокруг скамейки, понюхал Олины босоножки да и пристроился рядом, как будто всю жизнь возле сидел. Сел и на Ольгу смотрит, словно говорит: весь я твой, бери меня с собой, хочешь ешь, а хочешь — служить тебе буду преданно. Ольга его, впрочем, пока не видела. Тогда он робко тявкнул. Потом еще. Ольга скосила взгляд — он встал и обрубком своим туда-сюда, туда-сюда.

— Чего тебе? — строго спросила Ольга.

Опять гавкнул и сел.

— Не до тебя. Пойду бабушку кормить. Тебя, небось, с рынка кормят да витамины за доллары дают. Иди, гуляй.

Ольга тяжело, по-старушечьи, побрела. Но пес увязался и ловко и привычно пристроился справа, к ноге.

— Потерялся, что ли? — недовольно спросила Ольга.

Опять тявкнул — и в глаза. И обрубком виль-виль.

— Твои проблемы. — Ольга пошла быстрее, бабушку действительно пора было кормить.

Пес припустил следом, не отставая.

— Шасть отседова! — грозно прикрикнула Ольга и ногой топнула. Совсем как ее бабушка, когда у нее ноги здоровые были, делала. Пес отбежал поодаль и сел.

Войдя в квартиру, первым делом сотворила улыбку и выпрямила спину. Посадила бабушку, опустила ее холодные и твердые ноги на коврик, укутала.

— Где ты была, Оленька? Я уж соскучилась.

— Дела, бабуль, дела.

Суп принесла. Остатки. А по телевизору новости. И объявления.

Себе принесла. Хватило.

— Пропал, — сообщил диктор, — автомобиль «ВАЗ» 2107, белого цвета. — Ну и так далее.

Бабушка головой покачала. Воруют, воруют, воруют.

Егору позвонить? Попросить долларов? Он даст, мне он все отдаст. И сладкое чувство, но, в общем, не совсем уместное сегодня. И откуда? Он с ней, собственно, в первый раз заговорил. А так — все смотрел. А… Вот: я тоже не еду! Радостно. А в глазах: из-за тебя. Отдаст, отдаст. Точно. Но — что же делать, что же делать?

— Ольга, ты лекарства пока не покупай, на еду береги. Поняла? Что мне сделается, старой? А тебе есть надо, вон, одни косточки.