Чтение онлайн

На вечернее бритье ушло добрых полчаса. Туалетную воду «Прощай, оружие», зеленый флакон в форме гранаты-лимонки он отставил: посторонний запах не очень должен затмевать запах собственного тела. Поэтому смочил ватку французским одеколоном «Фаренгейт» и лишь протер глянцевые щеки.

Ресницы на солнце выгорели. Кисточкой он подтемнил кончики, отчего ресницы стали длиннее. Этой же кисточкой сделал под глазами легкую бархатную тень. И залюбовался — его взгляд все больше походил на «Взгляд» с картины. Или наоборот?

Ирреальное настроение требовало такой же одежды. Свободная сорочка цвета бесцветного. Расстегнутый пиджак из ткани джерси-милано оттенка свежей ржавчины. Широкий галстук цвета фруктового сорбе, похожий на шейный платок. Ботинки фирмы «Хаш паллис».

Перед уходом он налил треть бокала водки, бросил кубик льда и сделал большой глоток. В серединку широкой и тонкой пластины бекона положил кружок жгучего перца, свернул конверт и сжевал. Выпив остатки водки, вынес из холодильника с некоторой торжественностью торт «Полено», скоренько съел почти треть. Ирреальность в чистом виде: водка с тортом.

Пришло время окунуться в реальность — он вышел на улицу.

Стоял благостный летний вечер, поэтому лезть в машину не захотелось. Блуждающей походкой художник двинулся по бульвару. Неслись иномарки с кичливыми богатеями, брели агрессивные парни, сновали какие-то юркие личности, выжидательно мялись проститутки… На бульвар выплеснулась накипь. Эта была реальность, которая художника не касалась, потому что он жил… В нереальности? Нет, в ирреальности.

К чему суета? Он не понимал стенаний о безработице, нехватке денег, бедности, преступности… Творческую личность все это трогает не больше дождя за окном. В ирреально-идеальном мире нет ничего кроме красоты — творческая личность живет наслаждением от красоты.

Она, красота, обернулась и глянула дерзко, как уколола глазами. Молодая цыганка вобрала в себя все цвета радуги. Ноги запеленуты десятком юбок, но кофточка одна с вырезом на груди: они навалились на край ткани, словно хотели выкатиться. Обольщать цыганок ему не приходилось. Почему бы нет? Если ирреальность…

Он поравнялся с ней.

— Красавица, нам по пути?

— По пути только трамвай ходит, — каким-то непрочищенным голосом ответила цыганка.

— Мадам, ваши духи изысканны, — польстил он, хотя от нее пахло дешевой «Русской шалью».

— А?

— Говорю, пахнут необычно.

— Ароматом пахнут.

Нелюбезность цыганки удивила. Даже гадать не предлагает. Хотя глаза ее хороши — черны, как пропасти. Но этой черноте далеко до того выражения, которое было в его картине, в его «Взгляде».

— Фазанчик, может тебе погадать?

— Кто фазанчик?

— Дорогой, не обижайся, фазан птица красивая.

— Погадай, только отойдем…

Сквер упирался в брандмауэр. Кирпичную заднюю стену без окон прикрывали метра на два кусты сирени, под которыми вкривь и вкось стояли скамейки, притащенные выпивохами.

— Фазанчик, куда же ты меня привел?

— Неудобно, если знакомые увидят, что мне гадают.

Они сели. Цыганка взяла его руку и спросила:

— Сколько позолотишь?

— Сотню.

— Всю правду про себя узнаешь прошлую и будущую.

— Ну уж всю?

— Ты, фазанчик, в Бога не веришь. А со мной святые общаются…

— Какие святые?

— Давно умершие.

— И что говорят?

— Поступай, говорят, как знаешь.

— Мадам, давайте по существу.

Он решал арифметическую задачу: сколько на ней юбок? Этак и не доберешься. И цыганка не смотрела в глаза, уставившись в хитросплетение ладонных линий.

— Фазанчик, человек ты аккуратный, у тебя каждый винтик завинчен…

— Чавела, я не имею дела с винтами.

— Фазанчик, у тебя каждая краска красуется.

Ирония с него скатилась, как смытая шампунем. Он улыбнулся натянуто. Но цыганку его лицо не интересовало:

— Ищешь ты, фазанчик, блудливое счастье. Как к черному цвету идут бриллианты, так тебе идет нарядная жизнь…

— Чавела, ты рака за камень не заводи, а давай про будущее, — грубовато потребовал он, раздраженный ее «фазанчиком».

— Жизни-то нарядной не выйдет, фазанчик…

— Почему же?

— Родители дали тебе имя не твое, не легло оно. Вот карма и упирается, а судьба корежится.

— При чем тут имя?

— Фазанчик, читал в газете, как в Кривоколенном переулке машина под землю провалилась? И другие провалятся. Чего можно ждать от переулка с таким названием?

— Какое же у меня имя? — усмехнулся он.

— На букву В.

— Вася?

— Нет, фазанчик. Викентии твое имя.

Все мысли о юбках отлетели. Вечернее солнце проскользнуло сквозь листву сирени, пало ей на грудь, на монисто, раздробилось на лучики, которые отраженно брызнули ему в лицо. Как она узнала имя? Впрочем, ничего удивительного — инсайт, интуитивное озарение. Почему русский скульптор Паоло Трубецкой — тот, который создал памятник Александру III, — в 1911 году изваял отменную скульптуру Франклина Рузвельта, но без ног ниже колен. Трубецкому так виделось: через десять лет Рузвельт заболел полиомиелитом и обезножел.

— Госпожа цыганка, меня интересует не собственное имя, которое знаю, а будущее.

— Фазанчик…

— Перестань звать меня фазанчиком!

— Господин, к чему тебе будущее? Припорошено поле белым снегом и чисто оно, а солнышко снег растопило — грязь вылезла. Касатик, если бы люди прознали свои судьбы, то поседели бы преждевременно.

— Судьбу можно переломить.

— Э, нет, красавчик; быстрая лошадка, а от хвоста не уйти.

— Дам двести рублей, — угрюмо буркнул он.

— Ну, слушай. Ждут тебя три дома. Сперва дом богатый с крестовой дамой и с ее собственным интересом. Второй дом тоже не бедный и тоже с дамой, с червовой, но уже с твоим интересом. Ну, а третий дом казенный, черный, со стенами непроходимыми и воротами глухими. Похоже, что узилище…

— Что такое узилище?

— Наверное, следственный изолятор.

— Дура, ты на грани профнепригодности, — вырвалось у него.

Художник встал. Но цыганка руку его не отпустила, вглядываясь в нее глазами расширенными, словно ладонь обернулась когтистой лапой. Цену набивала?

— Нет, фазанчик, не надо мне твоих денег…

— Что так?

Теперь она глянула ему в глаза: сперва удивленно, потом со страхом. Сделав шаг назад и бросив его кисть, гадалка тихим голосом, необычным для цыганок, выдохнула: