Чтение онлайн

— А кофе?

Он сделал две скоренькие чашки — растворимого, без сливок, без лимона, без печенья… Художник торопился кончить эту вежливо-стандартную процедуру и отвести ее к «Взгляду». Но девица сообщила почти плаксивым голосом:

— После бассейна жрать охота…

Пришлось делать бутерброды, снуя меж столом, холодильником и плитой. Нонна за это время съела два персика и одну грушу. Похоже, девица с глюками: даже имени его не спросила. Допустим, проститутки такими мелочами у своих кавалеров не интересуются, но где, например, ее сумочка; где купальные принадлежности — не в кармане же комбинезона? Он покосился на него, на лежавший комбинезон: ряд металлических квадратиков светились, как окошки летевшего лайнера.

Пока хлопотал, кофе остыл. Растворимый, как правило, он не пил, и эта чашка показалась противнее столовского. Художник предложил:

— Пошли!

— Куда, в ЗАГС? — хохотнула она.

— Покажу картину.

— Кофе-то допьем…

Кофе они допили. Нонна и бутерброды дожевала. Подтянув колготки, она двинулась с неохотой. У стенного проема художник остановился, сдернул тканье подрамника…

И Нонна как бы исчезла. Ему показалось, что взгляд с картины вжегся ему в глаза, глубже, за глаза, в мозг, озарив догадкой. В чем гениальность Малевича? Не в самом «Черном квадрате», не в его художественных достоинствах, а в двух гениальных моментах: в том, что Малевич решился его создать, и в том, что хватило решимости его выставить. Что оставалось делать знатокам, как не восхищаться? И он, Викентий, подобно Малевичу, создал «Черный Взгляд» и, подобно Малевичу, выставит его на людской суд… Да ведь его картина сильнее: «Квадрат» безжизнен, как любая геометрическая фигура. «Взгляд» жил, двигался, наплывал… Да он сорвался с холста… Уже рядом… Осел на его глаза, затемнив их черной пеленой… Устоять бы на ногах, не потерять бы сознания…

Уже падая, художник глянул на девушку: она улыбнулась ему и помахала рукой, словно проводила в далекий путь.

Бывало так: прокурор района на совещании, заместитель болен, помощники прокурора разъехались на проверки. И тогда случайных и назойливых жалобщиков канцелярия направляла к Рябинину, как к наиболее опытному: понимай, самому старому.

Вошедшая женщина назойливой не казалась: скорее, обескураженной. Худенькая, бледная, в такой же бледной шляпке — из-за этой общей бледности он не мог определитьцвет ее глаз. Бледные? Тогда он попробовал отгадать, как говорится, ее проблему. Вряд ли уголовщина: бледная шляпка выглядела интеллигентно. Какое-нибудь гражданское дело типа невозвращенного долга или квартирного вопроса.

— Слушаю, — поторопил он, не спрашивая ни документов, ни фамилии.

— Я одинока и живу в мире книг, музыки и театра…

— Очень красивая жизнь, — подбодрил следователь.

— Но она кончилась.

— Сколько вам лет? — поинтересовался Рябинин, потому что красивую жизнь могло нарушить только замужество.

— Тридцать восемь.

— И что же случилось?

— Я начала худеть.

Рябинин привык. Жаловались на инопланетян, прилетевших в квартиру; на кактус, ходивший ночью по комнатам; на кота, ворующего деньги; на умершего соседа, забегавшего попить чайку; на пропавший из-под кровати миллион долларов; на президента республики, не отдававшего долг в сумме пятидесяти рублей… На народного артиста, жившего в фановой трубе… Слишком много стало людей, одурелых от алкоголя, наркотиков и не нужной им свободы.

— Я обратилась не по адресу? — Дама правильно истолковала молчание следователя.

— Да, вам надо к врачу.

— Хотите сказать, к психиатру?

— Можно и к терапевту, — уклонился Рябинин от прямого ответа.

Женщина поправила шляпку, у которой оказался слабо-сиреневый отлив. То ли этот отлив лег на ее глаза, то ли они действительно такими были, но теперь он их рассмотрел — сиреневые глаза.

Они улыбнулись следователю:

— Я знаю причину, отчего худею.

— Врача это заинтересует. — Рябинин попробовал кончить беседу.

— Причина парадоксальная.

— Возможно, но я не медик.

— Вас не интересуют парадоксы? — удивилась бледно-сиреневая дама.

Любит ли он парадоксы? Да каждое преступление — это парадокс. Бизнесмен кривыми путями присваивает деньги и переводит их в чужеземные банки, надеясь, что там, далеко, под пальмами, будет счастлив; киллер убивает человека, чтобы иметь доллары на баб, выпивку и автомобиль; вор, зная, что посадят, согласен на многолетнее лишение свободы лишь бы погулять несколько месяцев на краденое; девица бросает ребенка ради сексуальной свободы… Парадоксы, сплошные парадоксы. В конце концов, преступность — это явление парадоксальности.

— Так, отчего же вы худеете?

— От художника.

— Любовь, значит? — Следователь забыл про самую популярную парадоксальность.

— Нет, но он писал мой портрет.

— Какая связь с вашим здоровьем?

— После этого я начала стремительно худеть.

Рябинин словно проснулся: в его памяти соединилась разрозненная информация. Художник, изнасилования, терявшие себя девицы… Из беседующего гражданина Рябинин стал следователем.

— Я кое-что запишу. У вас паспорт с собой?

— Да.

— Как фамилия художника?

— Знаю только имя, Викентий.

— Адрес?

— Не спрашивала.

— Где находится его мастерская?

— Не имею представления.

— Где же он делал ваш портрет?

— У меня дома.

— Как с ним познакомились?

— На выставке инсталляций. Сказал, что он художник, видит мое лицо в бледно-сиреневом ореоле и предложил написать портрет.

Об инсталляциях Рябинин ничего толком не знал, но поморщился: как-то к нему обратилась милиция по поводу хулиганства в парке — на траве были разложены человеческие кости и черепа. Задержанные ребята объяснили — инсталляция.

— Опишите внешность этого Викентия.

— Молодой, среднего роста, нормальный… Но глаза!

— Что «глаза»?

— Как жидкий черный бархат.

Дама увидела, что на черный жидкий бархат воображения следователя не хватает, и дополнила:

— Его взгляд притягивает.

— Где портрет?

— У меня.

— Вы ему позировали?

— Немного.

— Как же без натуры?

— Он использовал и мою фотографию. Знаете, в стиле Энди Уорхола.

Рябинин кивнул: кто же не знает Энди Уорхола? Но у следователя дрожал на языке другой вопрос, который без возбужденного уголовного дела, без жалобы потерпевшей и, так сказать, без повода не хотел задаваться — ведь разговор шел об искусстве и этом самом Энди Уорхоле. Помявшись, Рябинин все-таки спросил, но вышло грубовато-топорно:

— Интим был?

— В каком смысле?

— В сексуальном.

Он ждал розовой краски на щеках или сиреневого блеска в глазах; он ждал положительного или отрицательного ответа, но только не этих спокойных слов:

— Не знаю.

— Как же этого можно не знать?

— От его бархатных глаз шла нервическая сила.

— Что за сила?

— Сила пра-мужчины.

Рябинин в эту силу вдаваться не стал. С чего он взял, что она не в себе? В мире полно просто неумных людей. Дураки бывают двух сортов: простодушные и злобные. Дурак простодушный — это святой, дурак злобный — упаси Боже.