Чтение онлайн

— Что задумался? — не понял заминки Лжицын. — Чем по кустам да по лифтам девок зря трахать, сделаешь полезное дело.

Художник молчал, и по его дыханию чувствовалось, что ответит он не скоро. Поэтому бизнесмен добавил:

— Твой труд будет оплачен.

Художник опять не отозвался. Да, были у него девицы по машинам, кустам и лифтам. Но не по заказу и не за деньги, а по наитию. Дельфин предлагал то, что лежало за гранью эстетики. Любовь в парадном была моральнее, чем по заказу. Счастье — в наслаждении, а наслаждение не покупается. И он спросил:

— А не ревнуешь?

Художник ждал отрицания, усмешки, каких-нибудь едких слов, матюга… Но только не нравоучения.

— Пушкина надо читать, дорогой.

— А что Пушкин?

— «Так дай вам Бог любимой быть другим».

Нетрезвая голова художника склонилась под тяжестью памяти: кому это Пушкин уступал на ночь свою Наталью Николаевну?

— Значит, согласен. Впрочем, куда тебе, художник, деваться?

Майор отправил Оладько в Монастырский парк, и поскольку дал машину, то по пути велел заехать в универмаг — там с мужика костюм сняли. Видимо, с пьяного, потому что место слишком людное. В универмаге вышла заминка. Капитана провели к заведующему отделом, который объяснил, что костюм дорогой, английский, в незаметную полоску. На вопрос, где потерпевший, завотделом признался, что он и есть потерпевший. Капитан не поверил: на завотделом был костюм дорогой, английский, в незаметную полоску. Завотделом объяснил, что он потерпевший в смысле материально ответственный. Поскольку в РУВД сообщили, что костюм сняли с мужчины, то Оладько таки нашел его, потерпевшего мужчину — костюм сняли с манекена.

Приняв письменное заявление и расспросив людей, капитан поехал в Монастырский парк.

Делом об изнасиловании он занимался натужно и через силу.

Капитан не признавал психических воздействий, угроз, хитростей — только физическая сила. Обозначено точно: из-насилование. Ударили, оглушили, связали и взяли силой. А эти мления… Да и какое насилие, если секс доступнее бутылки пива? Недавно накрыли они один бордель… Рябинин сказал «Дом терпимости». Мол, девицы в нем терпят. Какое там терпят — радуются они во всю ширь. Вино, диваны, ковры, сигареты… Терпят женщины те, которые у станков, на стройках, в деревне…

На своих длинных ногах капитан походил на какой-то механический шагомер, но в парке шел спокойно, словно удивляясь пришедшему лету. Аллеи уже стали тенистыми: у берез, которым под сто лет, листва такая густая и так ее много, что белый ствол казался бледно-зеленым.

Оладько направился к Большому озеру, следуя простой логике: здесь росла белая кувшинка, здесь девушку утопили и отсюда ее несли до машины. Неужели никто этого не видел? Его логика окрепла, когда обнаружилась лодочная станция: девица не в платье же полезла в воду? У берега, на мелководье, утопить человека не просто. Скорее всего, с лодки.

В будний день катались мало. Лодочник, мужик лет шестидесяти, сидел на спиленном стволе тополя и слушал приемник, стоявший перед ним на песке. Потоптавшись, капитан тоже присел. Лодочник не удивился — парк для отдыха — и лишь спросил:

— Лодку берешь?

— Пока нс нужна. На воду посмотрю.

Оладько достал из кармана пачку сигарет, предложил лодочнику и одну взял себе: он так щелкал зажигалкой и пускал дым, что походил на заправского курильщика, хотя был некурящим. Сделав пару затяжек, капитан кивнул на приемник:

— Какие там новости?

— Хренятина. Вести с подиума. В Бангкоке состоялась конференция проституток Тихоокеанского бассейна. Пекарь в Германии первого апреля вместо повидла положил в булочки презервативы…

— Смени волну.

— Слушал концерт по заявкам… Такие-то желают такой-то здоровья и немного озорства… Такие-то желают такому-то успехов и сексуальности…

— Не ценишь ты, папаша, благ демократии.

— Зачем дуракам демократия, — буркнул лодочник и отвернулся.

Капитан вскинул голову и посмотрел на деревья. Крупные листья березы блестели на солнце, но внутри кроны темно, густо — спелая береза. В отпуск пора, да ведь не дадут.

— Демократия, говоришь? — ожил лодочник. — Глянь на воду: не пруд, а бульон у плохой хозяйки. Жвачка, банки, мешочки, бутылки, презервативы… А ведь в этой воде белые кувшинки росли…

— А теперь?

— Если какая и появится, то выдерут с корнем.

Нужный разговор сам шел в руки. Капитану легче было поймать, чем вести тонкие беседы, да еще про белые кувшинки, да еще не объявив себя оперативником… Он счел уместным от кувшинок перейти к алкоголизму…

— Говоришь, бутылки бросают? Пьют, значит?

— В лодках или на острове. Больше пиво.

— И напиваются?

— На той неделе парень с девицей так нажрались, что он вынес ее из лодки, как тушу.

— И куда понес?

— К выходу.

— Какой парень из себя?

— Одет прилично, взгляд, как у коршуна.

— В лицо его узнаешь?

— Да, запомнилось.

Лодочник вдруг спохватился: худощавый высокий человек в сером простеньком костюме его выпытывал. Лицо сухое, загорелое. В руке не то сумка, не то кожаный мешок, плоский, как рыбина.

— Ты, случаем, не насчет чистки водоема? — предположил лодочник.

— Сперва нужно узнать, что здесь за водичка.

Оладько достал полуторалитровую пустую бутылку и обратился к двум подошедшим девушкам:

— Барышни, хотите прокачу?

— Спасибо, сами прокатимся.

— Давайте совместим полезное с приятным. Мне нужны двое понятых, хочу взять пробу воды у острова.

И капитан предъявил удостоверение. Посуровевшие девушки согласились. Лодочник обидчиво буркнул:

— Меня не мог попросить?

— Тебе, папаша, быть понятым нельзя.

— Почему?

— Потому что ты свидетель.

— Свидетель чего?

— Свидетель убийства.

Художник успокаивался. Разбитная Нонна не что иное, как наваждение. Игра цвета, погоды и нервов. Не было никакого разговора о зачатии, не было потери сознания, да и был ли Дельфин?

Разум творческой личности не подчиняется законам логики. Художник мыслит образами. Он не мог бы стать физиком, который изучает не вообразимые человеку процессы. Физику не стать художником — его не пропустит логика. А воображение свободно, как пустая бутылка, прыгавшая в волнах океана. Не разыгралось ли его воображение, соткав картину из выпивки, Дельфина и странного предложения? Уже прошло три дня…