Чтение онлайн

— Если важное, то мне.

— Моего бывшего мужа подозревают в преступлении.

— В каком?

— В тяжком.

— Откуда вы знаете?

— Приходил человек из уголовного розыска.

Пусть уголовный розыск и разбирается. Эту девочку, которая уже разведена, надо переключить: хорошо придумали технари с этим переключением. Дежурный щелкнул тумблером.

— Майор Леденцов слушает.

— Товарищ майор, моего бывшего мужа подозревают в краже.

— В краже чего?

— По-моему, верблюда.

Леденцов помолчал, обдумывая, откуда в районе взялся зоопарк. Правда, в новостройках стоит цирк Шапито, но никаких заявлений о краже животных не поступало.

— А кто подозревает?

— Ваш сотрудник уголовного розыска.

— Фамилия?

— Не знаю, капитан, высокий, худой… Ко мне приходил.

— Подождите у трубки…

Леденцов долбанул кулаком в стену. На удар отозвались двое: сейф звоном ключей и капитан широким шагом в кабинет.

— Оладько, где пропал верблюд?

— Какой верблюд?

— Двугорбый или одногорбый.

— Борис, не понимаю…

— Ты был у женщины, муж которой украл верблюда…

— Ну и приблуд! Я спросил ее, пила ли она верблюжье молоко.

— Зачем?

— Требовала оперативная обстановка.

— Сам-то пил?

Заметив, что Леденцов начинает свирепеть, капитан отчеканил:

— Никак нет, товарищ майор.

— А что за женщина?

— Жена художника Викентия.

Майор взял трубку, которая защебетала скороговоркой:

— Я с Викентием не живу. Даю слово, что о встрече с уголовным розыском ничего ему не скажу. Викентий странный, непредсказуемый, распутен, но на кражу верблюда не способен.

Леденцову хотелось буркнуть, что художник скорее изнасилует верблюда, чем украдет, но сказал другое:

— Мадам, все в порядке — верблюд нашелся. До свидания.

Оладько переминался неуютно. Леденцов помолчал.

— Говоришь, верблюжье молоко не пил?

— Не пил.

— А ословье?

— Что за ословье?

— Молоко осла пил?

Синяк отцвел, оставив нежно-желтое пятнышко. Викентий стоял у своей главной картины: их взгляды скрестились — его и «Взгляда». Свет пронзает… Да ничего подобного — чернота пронзает. Взгляд с картины пронзал. Пронзал чернотой. Не зря Леонардо да Винчи любил черную краску и для рельефности на темный фон клал густую черноту. В его картинах не было ничего светлого: симфония тени, мрака, черноты и колдовства.

Викентий сделал шаг назад и подумал: не состарить ли полотно, не нанести ли каракелюрную сетку?

Желудок сообщил, что он не завтракал. Можно сходить в ресторан и убить часа два-три жизни, кивая лакееподобным официантам, слушая нетрезвый шумок и взирая на самодовольные рожи среднего класса. Можно сбегать в столовую и съесть борщ со вчерашним жиром, котлеты из останков неизвестного животного и компот с сухофруктиной на дне стакана…

Но разве цель — наесться и напиться? У личности только одна цель: переводить все реалии жизни в наслаждение. Работай и отдыхай, люби и ненавидь, ешь и пей, езди на машине и шагай пешком — наслаждаясь.

Викентий прошел в красную комнатку и начал делать английский салат. Мелко нарезал корень сельдерея и соленый огурчик, соскреб туда мясо с вареной куриной ноги и заправил все майонезом. Еще полагались вареные грибы, но их не было. Оставалось приготовить напиток: джин «Гордон», кружок лимона, кубик льда и тоник…

Хрустальный перезвон рассыпался по мастерской. Викентий открыл дверь. На пороге стояло что-то вроде медведя. Оно зашевелилось, из капюшона выглянуло женское лицо с неуверенным вопросом:

— Вы… художник?

— Допустим.

— Викентий?

— И это допустим.

— Значит, я к вам, — облегченно вздохнула женщина.

— По какому делу? — спросил он нелюбезно.

— По поводу заказа.

— Как вы меня нашли?

— О, через мужа, через третьих лиц… Говорят, вы пишите иконы, неотличимые от натуральных.

Он впустил ее, тем более что по улице ветер погнал мелкие остренькие капли дождя. Женщина села под деревянную колонну-столб на широкое жесткое кресло, сложенное из плашек. Она воззрилась на виртуозные надписи и подписи, оставленные гостями на белесой древесине столба. Ее любопытствующий взгляд Викентий оценил.

— Имеете отношение к творчеству?

— Производство театрального реквизита. Шью кукол для детского театра и тому подобное.

— Ага, «Баба-Яга-продакшн».

Она засмеялась и, вжикнув молнией, распахнула плюшевую куртку. Свободная блузка из гладкого шифона прозрачна, как совесть. Узкие эластичные брюки обтягивали бедра безжалостно. Волосы цвета недоспелой черешни облепили голову наподобие того капюшона, который она сбросила. И художник удивился:

— Где-то я вас видел.

— По телевизору показывали творческий вечер нашего театра. В газете был очерк с фотографиями…

— Итак?..

— Муж хочет повесить в спальне икону.

— Они продаются.

— Маленькие, а ему хочется большую, во весь угол.

— С любым сюжетом?

— Меня звать Вера, дочку Надей. Хорошо бы иметь икону «Вера, Надежда, Любовь и мать их София».

— Девятнадцатый век. Мадам, это дорого, несколько тысяч долларов.

— Думаю, муж согласится.

Она почесала длинноватый, но изящный носик, отчего рукав кофты обнажил золотые часики на малахитовом браслете. Да, муж согласится. Истинная заказчица. Он встал.