Искатель, 2002 №5
Шрифт:
— Вчера по телеку была дискуссия о том, что тюрьма не исправляет…
— А что исправляет, они не сказали?
— Гуманизация.
— Тогда надо всех преступников на самолеты и в Майами — на пляжи.
— Сердит ты сегодня, советник юстиции.
— Боря, если в государстве не наказывают преступников, то в государстве нет справедливости.
Рябинин подошел к раковине и чай выплеснул: сейчас его нервам требовались, видимо, другие препараты. Кофе теперь он не держал. Надо прийти в норму, потому что Леденцов наверняка зашел по делу. Но майор поглядывал в окно с видом человека, забежавшего на огонек. Он знал, на какое происшествие выезжал следователь, и знал, что нервы его старшего друга истрепаны и перетерты, как качельные веревки. А до пенсии еще девять лет. Может быть, разговор отвлечет?
— Сергей, он таки ее окучил.
— Кто кого?
— Художник Викентий банкиршу Тамару Ледней.
— Ты же говорил, что у них любовь…
— Теперь она дает ему кредит в пять миллионов рублей.
— Ого! На какие цели?
— На строительство картинной галереи.
— Деньги получит сам художник?
— Нет, положатся на счет Игоря Лжицына в банке «Северный Дом».
— Под какие же гарантии?
— Якобы под залог земли в курортной зоне, но никакой земли нет и все бумаги фальшивые.
Рябинин задумался. Он уже хотел что-то сказать по поводу новой ситуации, но открылась дверь и вошел Оладько. Потолок в кабинете был в три с половиной метра, и все-таки казалось, что капитан достает его макушкой.
— Здравия всем желаю!
— Ну? — спросил Леденцов.
— Выследил. У Лжицына за городом дом.
— Небось, коттедж?
— Кирпичный куб с окнами. Лично мне такой задаром не нужен. Да и крыша не достроена.
— Может, деньги в банке взяты для этого домика? — предположил Рябинин.
— Еще там что? — интересовался Леденцов.
— Участок голый, неразработанный. Других строений нет, колодца нет. Впечатление, что в нем не живут.
— Проник?
— Есть охрана. Кто, думаете?
— Бультерьер? — сразу решил Рябинин.
— Нет.
— Овчарки?
— Нет.
— Гепард? — усмехнулся Леденцов.
— Чеченец!
— Он тебя видел?
— Вряд ли, я сидел в кустах.
— Как ты определил, что он чеченец?
— Он в окно выглянул. Нос большой, горбатый, как натуральный крюк. Глаза чернее сажи. И голова повязана широкой темной лентой.
— Не взять ли нам художника? — как бы сам у себя спросил Леденцов.
— Разве дело в нем? — возразил Рябинин. — Что мы знаем про фирму «Интервест»? Долги выколачивают бандитскими методами да вот пять миллионов кредита взяли. Для чего? Надо еще поработать.
У него разболелась голова. Начала болеть еще там, на месте происшествия, в подвале. Когда увидел детское тельце, сунутое за трубы. Теперь эта боль стала пульсирующей, синхронной с ударами сердца. Рябинин предложил:
— Ребята, сходим в кафе напротив: там варят крепкий кофе.
— Там есть и свежее пиво, — уточнил Оладько.
— Там имеется и марочный коньячок, — добавил Леденцов.
Викентий рассматривал альбом Босха «Страсти Господни». Вот «Несение Креста»… А ведь плохо. Рожа набок, кривые глаза… Уродство еще не страсть, не чувство…
Он отправился на кухню, поймав себя на том, что отворачивается от любимого «Взгляда».
На кухне достал из холодильника торт, отрезал кусок и стал жевать. Это торт? А не спрессованные ли сладко-приторные стружки? Недоев, он вернулся к картинам. Не работалось. В чем дело?
Художник впервые почувствовал время. Но оно ведь не стоит. Ему казалось, что в этот текущий миг он упускает какую-то главную стезю своей жизни. Какая-то диковинная птица счастья пролетает над ним, а он остается.
Пишет картины, мыслит, любит женщин… Встречались ему ребята, сутками сидевшие в Интернете. Жили в нем. А в это время за их окнами ликовали улицы, солнце, женщины… Да что там Интернет?
Младенец тянется ко всему яркому и броскому — цветку, игрушке; молодого влекут зрелища, мода… А когда созревает интеллект, то человек обнаруживает красоту в хлебе, в воде, в тишине…
Что же он сделал? Свел свою жизнь к сексу и писанию картин. Много? Как глянуть… Ничтожно мало, потому что закрылся от мира.
Среди больших листков, приколотых к стене, Викентий нашел маленький, вырванный из записной книжки. Какой-то Джордж Шихан… «Счастье отличается от наслаждения. Счастье предполагает борьбу, терпение и завершенность».
А ему даже женщины не сопротивлялись…
Художник оглядел себя: когда же он успел переодеться в костюм? И зачем? Куда-то идет? Искать наслаждения и счастья?
«Взгляд» прожигал осуждающе. Викентий повернулся к стене, к приколотым листкам с цитатами. Гонкуры: «Гений — это талант умершего человека». Надо ли спешить в гении?
Звонил телефон. Голос, от которого он надеялся избавиться, сообщил с утробной радостью:
— Художник, птичка чирикнула.
— Что?
— Банкирша раскошелилась, как тебе и обещала.
— И где деньги?
— Все путем: на моем счету в банке «Северный Дом».
— Что дальше?
— Будем строиться, малюй побольше картин.
— Дельфин, теперь претензий ко мне нет?
— Все, художник, ты рассчитался.
— Ну и привет.
На совместную работу с Дельфином Викентий не уповал. Они несовместимы. Искусство и бандитизм… Кредит оформлен на Дельфина: ему и возвращать, и проценты платить.
Но художник спешил. В неизвестность. Похоже, что его ноги эту неизвестность знали — вынесли к торговым ларькам…
Среди груды ящиков и лотков, корзин и фляг, темно-хмурых продавцов и однолико-серой толпы цыганка казалась подсолнухом, выросшим на свалке. Викентий подошел с непривычной робостью.