Чтение онлайн

Раздавшийся вширь и от этого будто ставший ниже ростом, лысый, в глубоких шрамах морщин, всегда с улыбкой на лице, он похож на смешную смесь Карлсона с добродушным гномом.

— Привет на минуту гению! — улыбнулся он с порога.

Я по привычке хотел было пробурчать что-нибудь из серии «да ну вас всех!», но, растаяв под его улыбкой, сказал:

— Заходи. Давно не виделись. Ни капельки не изменился.

Я проводил его на кухню. Не знаю почему, но наше поколение для душевных разговоров выбрало не гостиные, а кухни.

— Какой чай будешь? — спросил я его. — Черный или зеленый? Или кофе? Можно с молоком.

— Эти напитки оставь старикам. — Генрих поставил на стол бутылку коньяка. — Чай не водка, много не выпьешь!

Пока я, с головой забравшись в раскрытую пасть холодильника, подбирал соответствующую закуску, он, не церемонясь, разлил коньяк по стопкам.

— Вот, — сказал я, — только конфеты. И полплитки шоколада.

— Сойдет, — ответил он и поднял свою стопку. — Выпьем за нашу старую дружбу.

После второй он достал из кармана небольшую потрепанную книжку и положил ее на стол передо мной. Она была в добротном переплете, каких сейчас днем с огнем не найдешь. Лет пятьдесят ей, не меньше. На обложке золоченым тиснением написано имя автора. Константин Левин. Чуть ниже название — «Декабристы».

— Кто это? — спросил я и вернул ему книжку. — Я про революционеров читать не люблю. Был бы жив дед, он бы почитал.

Генрих ехидно захихикал.

— Что здесь смешного? — спросил я его.

— А ты раскрой книгу и сам поймешь.

Я последовал его совету, но ничего смешного не увидел. На титульном листе стояло имя автора и название романа в завитушках а ля начало девятнадцатого века, снизу было написано: «Москва, издательство «Правда», 1988 год».

— Решительно ничего смешного, — сказал я.

— А ты на фотографию посмотри.

Лицо как лицо, но мне показалось, что я где-то его встречал. Я пожал плечами, захлопнул книгу и вернул ее Генриху.

— Сдаюсь.

Генрих перестал хихикать и хитрыми глазами посмотрел на меня.

— Не признал? — спросил он. — Без бороды его не узнаешь. Это граф Толстой.

Я уронил налитую стопку, и коньяк разлился по столу.

— Но почему он укрылся в двадцатом веке? — спросил я. — Почему не в середине двадцать первого? И вообще, зачем было убегать?

— Начнем с того, что наш отдел работал над чудовищным экспериментом. — Генрих прислонился затылком к стене. — Это еще не рассекречено полностью, но кое-что уже просочилось.

— Что именно? — Мне стало интересно, что он расскажет.

Помолчав, Генрих медленно, как в полусне, начал говорить:

— Всех этих гениев, вырванных из их времени за минуту до смерти, вылечивали и помещали в благословенном двадцать первом веке — для того, чтобы подлечить наше больное общество. Но частенько эксперименты заканчивались ничем. Ну не хотели гении нас лечить! Не желали одаривать нас своими мечтами! Переставали после своего второго рождения создавать шедевры.

— А Толстой? — спросил я.

— Толстой? — Генрих усмехнулся. — Дима Егоров предложил ему выбор. Быть пешкой в чужой игре или начать свою. Он описал государственные устои двадцатого и двадцать первого веков и объяснил, как пользоваться машиной времени. И Толстой, будучи убежденным народником, выбрал советское время, оттепель шестидесятых годов. За оставшиеся пять лет он дописал роман, начатый век назад, и, охаянный, непризнанный, умер в нищете в шестьдесят девятом. Рукопись каким-то чудным образом сохранилась, и роман был опубликован девятнадцать лет спустя. Заметь, ни один из писателей, которых переправляли доживать жизнь в двадцать первый век, не написал ни строчки. И лишь Толстой закончил свой роман. Вопреки всему закончил. Его клевали, а он писал.

— Заклевали, значит, гения, — сказал я.

— Ага. И по законам — не придерешься. Запрещено изменять прошлое, а изменилось будущее, будущее Льва Толстого.

Генрих надолго замолчал. Он сверлил меня взглядом и молчал. От его странных глаз мне стало не по себе. Отчего-то показалось, что он хочет открыть мне страшную тайну. Предчувствие не обмануло меня.

— Мне нельзя тебе об этом говорить, — сказал он глухим голосом. — Но я расскажу. Может, я и не прав буду, но ты должен знать. Был еще один эксперимент. Примерно за год до того, как ты стал работать в нашем отделе. Нам хотелось узнать, рождаются люди гениальными или это среда влияет на них. Мы вырвали из середины девятнадцатого века новорожденного мальчика, будущего великого русского писателя. Поместили в начале восьмидесятых двадцатого столетия, подменив им мертвого ребенка в роддоме. Рос он в интеллигентной семье с крестьянскими корнями. Обстоятельства сложились так, что писательской деятельностью заниматься он не стал, хотя и пытался писать рассказы. Особыми талантами не блистал. Работал в нашем институте и зарекомендовал себя неплохим мыслеоператором. Неплохим, но никак не гениальным. Этот эксперимент показал нам, что гениями не рождаются. Ими становятся. И далеко не в любом окружении. — Генрих вздохнул. — Надеюсь, ты узнал в этом мыслеоператоре себя? Это был ты. Это в тебе мы гения угробили. Мы отняли у России мыслителя и философа. И это было грубейшим нарушением Кодекса Времени.

Сердце мое по мере осознания сказанного колотилось все быстрее и быстрее.

— А я ведь чувствовал это, — выдавил я из себя. — Я жил чужой жизнью, и только работа увлекала меня. Мне всю жизнь казалось, что мое место там, в том времени, поэтому меня и тянуло к этим людям как магнитом. Я и жил-то настоящей жизнью лишь во время Встреч.

В голове моей был полнейший бедлам. Ну что мы за люди? Зачем нам нужно везде лезть и все перекраивать? Ведь если планета отвечает на наши издевательства над природой землетрясениями и ураганами, то и Время может как-нибудь ответить. Вот возьмет и перетасует все времена — и получится новое вавилонское столпотворение.

А в конце я подумал: а ведь наши эксперименты продолжаются. К чему они приведут?

Сергей БОРИСОВ

ЗЕМЛЯ В ОГНЕ

Первая часть романа была опубликована в «Искателе» № 9 за 2009 год.

...Океан безжалостен. Шторм не пощадил участников трансатлантической гонки — яхтсменов-одиночек Андрея Горбунова на «Северной птице» и американца Говарда Баро на «Снежинке». Их яхты затонули. Спортсмены оказались на одном плоту — с минимальными запасами воды и продовольствия, без связи и почти без надежды на спасение. Течение медленно, хотя и неуклонно несло спасательный плот к Антильским островам.

Горбунов и Баро познакомились в английском Плимуте, накануне старта, но по-настоящему узнали друг друга, когда оказались вдвоем на плоту. Каждому из них было что рассказать...

Андрей Горбунов отвоевал в Чечне, отучился в институте, занимался парусным спортом. Однажды на улице он встретил Сашку, своего друга по армейской службе, который по вине Андрея стал инвалидом. Вместе они решили подготовить Андрея к трансатлантической гонке. За несколько дней до отплытия друзей навестил известный питерский авторитет Николай Кудреватых. Он потребовал у Андрея вывезти на яхте за границу своего кореша. Чтобы Андрей не упрямился, его решили попугать — и переусердствовали: Сашка погиб. Движимый местью, Андрей взорвал катер Кудри вместе с его владельцем и тем самым корешем-киллером. После этого Горбунову, пришлось, по понятным причинам, срочно покинуть Россию, тем более что его стал шантажировать, пытаясь завербовать, представитель некоей правоохранительной организации, борющейся с криминалитетом, так сказать, нетрадиционными методами.