Чтение онлайн

— Разумеется, никаких мужчин, — обещала Деянира. — Вот еще глупости. Мне некогда заниматься такой ерундой.

Она закрыла за хозяином дверь, поднялась наверх и работала до наступления темноты. Она собиралась прожить эти дни очень тихо. Ни с кем не встречаться, даже пропустить пирушку в гильдии. Обычно ее охотно приглашали: Деянира много пила, весело смеялась, ядовито острила и никогда не уклонялась от участия в потасовках, когда они возникали. Она охотно запрыгивала на какого-нибудь бедолагу лежачего и увлеченно лупила его кулачками на потеху остальным.

Ее способность пить восхищала гоэбихонских забулдыг, как, впрочем, и предсказывала «девчонка с Екатерининского». Ухаживать за ней подмастерья не решались. Деянира в своем чепце и прочей амуниции слыла за «своего парня». История с синими нитками основательно прибавила ей авторитета. Многие догадывались, что это она перехватила заказ (не рохля же Дахатан, в самом деле, решился на подобную авантюру!) — но вот как она это сделала, оставалось загадкой.

Однако же в отсутствие мастера Деянира, несмотря на свою популярность и непогрешимую репутацию, отклонила приглашение весело провести вечер. Это тоже ей зачлось в плюс: умная бестия.

На пятый день отсутствия Дахатана тщательно оберегаемое одиночество Деяниры неожиданно лопнуло: она наняла слугу.

Произошло это по чистой случайности. Она ведь совершенно не собиралась никого нанимать. Но парень чем-то глянулся ей. Наверное, тем, что не был похож ни на одного из этих городских трудяг. Он не был буржуа. Это очень бросалось в глаза.

Даже странно, что для Деяниры подобное обстоятельство оказалось решающим. Ведь вся сознательная жизнь Дианы Ковалевой прошла в городе, а город — как раз и есть рассадник буржуазии. Но в современном Петербурге, очевидно, буржуазия совершенно неправильная, с разными там наслоениями, в том числе и культурными. А в Гоэбихоне буржуазия — чистая и первозданная. В смысле — горожане, ремесленники. Со всеми их положительными и отрицательными сторонами. Они порядочны, трудолюбивы, скупы, занудны, круг их интересов убийственно ограничен, они практически не способны на импровизацию и являют чудеса храбрости, только защищая свое имущество.

Все эти качества оставили неизгладимый отпечаток на их лицах. Даже подмастерья, даже мальчишки на побегушках — все одинаково порядочны, хитры, занудны, ограничены и алчны.

Деянира поняла, что ее угнетает обилие одинаковых лиц, только после того, как тот парень толкнул ее в переулке. Наверное, он был солдатом. Наверное, он побывал в плену. В общем, пережил что-то такое, необычное. Разные страдания. Страдания иногда непостижимым образом заменяют человеку интеллект.

У него была совсем другая внешность, не такая, как у прочих знакомцев Деяниры. Темно-русые волосы, широкие костлявые плечи, спокойный тихий голос. Но больше всего растрогала Деяниру его близорукость. Надо же, плохо видит, все время щурится!

Вот бедняга.

Она привела его в дом. Он был в городе чужаком и не знал, где ему найти пристанище. Надо же, оказывается, он надеялся найти здесь постоялый двор! Теперь, когда Деянира сделалась настоящей горожанкой, ей и самой была смешна эта претензия. Постоялый двор для чужаков, вот еще! В Гоэбихоне не любят чужаков.

Нечего парню болтаться по улицам без дела, коль скоро нелегкая занесла его в Гоэбихон. Деянира дала ему возможность побыть честным человеком. Отныне он будет отрабатывать ночлег и еду. Например, ему предстоит таскать корзины с рынка. И развлекать Деяниру, пока она работает. Разумеется, никаких денег она ему платить не намерена. Хватит с него и доброго отношения. Она — хозяйка, ясно?

Ему это все было ясно. Он все время извинялся. Ему казалось, что он непоправимо ее компрометирует. Что ж, возможно, так и есть. Возможно, ее репутации нанесен урон. Но Дахатан ничего с ней поделать не сможет. Если он ее выгонит, то потеряет половину заказов. Клиенты давно уже поняли, кто работает вместо мастера. Никто не позволит ее выгонять. Что бы там ни было записано в законах гильдии насчет женщин дурного поведения.

На всякий случай Деянира показала парню кинжальчик.

— Видишь? — сказала она. — Я могу постоять за себя, так что не вздумай распускать руки.

А он просто рассмеялся. Ничуть его не напугали эти угрозы. И на кинжальчик он взглянул без всякого страха, с веселым любопытством.

— Ни к одной женщине я и пальцем не прикоснулся без ее согласия, — заверил он.

И Деяниру сразу же кольнула ревность: она представила себе череду женщин, которые давали согласие на все эти прикосновения.

Интересно, много ли их было? Развратницы.

Но, разумеется, Деянира ни жестом, ни гримаской не показала, что ее это как-то беспокоит. Она криво пожала плечами и убрала кинжальчик.

— Учти, я тут уже вспорола один бок, — добавила она напоследок.

— Насчет меня можешь не беспокоиться, — тихо сказал тот парень, улыбаясь.

Его звали Евтихий. Он действительно был солдатом и действительно побывал в плену. Рассказывал он плохо — как, впрочем, и все в Истинном Мире. Деянира только задавала вопросы, но о себе предпочитала помалкивать. Их разговоры часто иссякали, и тогда они безмолвно сидели в комнате наверху. Деянира работала, а Евтихий, затаив дыхание, следил за ней.

Тишина в комнате сгущалась, становилась осязаемой. Руки Деяниры порхали над гобеленом, оживляя картину. Девушка с ума сходила от того, какими прекрасными виделись ей ее собственные руки, и она знала, отчего это: она смотрела на них глазами Евтихия. Может быть, он и плохо видел, но ее руки различал отлично. Тонкие и бледные, с сильными пальцами.

Краем глаза она наблюдала за ним. Прядка волос, как шрам, рассекает бровь. О чем он думает? О ней? О гобелене? О своем прошлом? Что такого было там, в его прошлом, если он сделался таким молчаливым и смиренным? Она еще не встречала здесь таких мужчин.

— Сколько тебе лет, Евтихий? — спросила Деянира.

— Я не считал.

— Приблизительно, — настаивала она.

— Лет двадцать пять… двадцать семь… не знаю.

— Ты, наверное, деревенский, — высказала она догадку.

Он вскинулся:

— Почему вы так решили?

— Потому что только деревенские не считают своего возраста.

— Да, — сказал Евтихий. — Вы угадали. Я родился в деревне.

И опять замолчал.