Чтение онлайн

— Как его фамилия?

— Он филиалом строительной фирмы «Гильген» заведовал. Рискевич его фамилия. Он меня завербовал.

— Какие вы задания выполняли?

— Да никаких. Он мне говорил, что с моей внешностью большое дело можно сделать.

— Какое?

— Не знаю. Каждый день ему выкладывала, о чем знакомые говорят.

— Как реагировал на это Рискевич?

— Смеялся. Говорил, мол, мы военная разведка, а не гестапо.

Явич замолчала. По-русски она говорила чисто. Но все же с каким-то странным акцентом. В ее словах слышалась неуловимая неточность. Так обычно говорят люди, чей родной язык похож на русский.

Казаринов не торопил ее, перед беседой он изучил дело этой женщины.

Знал о ней практически все. Она принадлежала к категории старающихся забыть прошлое. Со дня освобождения по сегодняшний день работала буфетчицей в ресторане «Ишим». И, видимо, умела работать, раз столько лет просидела на «горячей точке».

— Вы все время работаете в буфете? — спросил Казаринов.

— Да. Все время. Вас удивляет, почему не попалась? Я не ворую. Доход есть, но вполне законный.

— Вы что-то путаете, законный доход — это зарплата.

— Видимо, я не так выразилась. Просто я нагло не ворую.

— Ну, это дело другой службы, — усмехнулся Казаринов.

— Поэтому я так и говорю вам.

— Граджина Станиславовна, кто был тот человек, о котором писал Сичкарь?

— Фамилия его была Големба, а звали Бронислав. Он работал в магазине Гурского приказчиком. Молодой парень был, двадцать лет всего, а ловкий. Имел свою клиентуру из немцев, доставал им хорошие вещи. У него деньги водились. Он меня любил, а я его нет. Сопляк он был и слюнтяй. Я ему говорила об этом: станешь, мол, мужчиной, приходи.

— Граджина Станиславовна, я еще раз хотел бы уточнить ваши отношения с Рискевичем.

— Любила я его. Дура была. Он красивый, как артист кино. Всегда одет хорошо, одеколоном от него пахло. Таких, как он, я только в фильмах видела. Очень мне хотелось ему услужить. А как-то Броник говорит мне, что машина нужна. Зачем, спрашиваю. А он мнется. Потом мы выпили на одной вечеринке, и я к нему пошла, он мне ночью и рассказал, что ждет людей «от Советов»…

Казаринов отметил, что Явич сказала не от наших, не от русских, а от Советов. Так говорили в западных областях сразу после войны. А, впрочем, где Явич-то могла научиться говорить иначе. Не в колонии же?

— …Я и пошла к Рискевичу.

Явич замолчала.

— А потом вы встречались с Голембой?

— Нет. Через неделю в его доме немцы партизан брали каких-то, я думала, что и он погиб.

— Больше вы с ним не встречались?

— Видела в Москве случайно. Он на улице Горького в машину садился.

— Вы его узнали через столько лет?

— А он совсем не изменился, даже не поседел. Только заматерел, интереснее стал. Он в «Жигули» садился.

— Сичкарь сказал, что вы запомнили номер машины?

— Да, — женщина открыла сумку, достала записную книжку, — МКП 69-23.

— Граджина Станиславовна, вам надо на несколько дней покинуть город. Вам есть куда поехать?

— А отпуск дадут?

— Да.

— Тогда полечу в Гродно.

— Пожалуйста, сейчас будет готов протокол, вы подпишите его и можете идти домой.

Казаринов из окна видел, как Явич пошла к площади мимо сквера. За ней шли двое.

— Странная у нас работа, Сергей. Охраняем агента абвера.

— Бывшего. Она отбыла наказание и искупила вину. Теперь она, Женя, имеет полное право пользоваться нашей защитой, как каждый советский человек.

— Все равно странно устроен мир, Сережа. Ну что же, вечером летим в Москву? Время у нас есть? — спросил Катаев. — Я пойду погуляю по городу.

— Иди и помни, что в нашем возрасте свидания с прошлым не всегда приносят радость.

Никитин и Прохоров приехали в госпиталь под вечер.

Наумова перевели в отдельную палату, ее называли генеральской. Почему именно генеральской, Никитин так и не мог понять. Насколько он помнил, в ней лежали несколько его друзей, так и не получивших этого высокого звания.

Повязку с головы Олега сняли, только у виска белела марлевая нашлепка.

— Ты совсем молодец, Наумов, — сказал Никитин неестественно громко, так, как говорят, когда кому-то лгут о его здоровье.

— Владимир Петрович, — Наумов приподнялся на локтях, — я вижу лицо человека, который наехал на меня. Очень хорошо вижу. Уверен, я знал его, но вспомнить не могу.

— Олег, где ты был в тот вечер перед поездкой в Химки?

— У Брозуля. У Сергея Петровича Брозуля.

— Ты говорил там, что летишь к Сичкарю?

— Да.

— Вы были вдвоем?

— Нет, — сказал Наумов, — нет.

Он засмеялся внезапно.

— Ты что, Олег? — подошел к кровати Прохоров.

— Я вспомнил, вспомнил, чье это лицо. Это — Лунев.

Первый раз это имя мелькнуло в списке инженера Калинина. Далее было выяснено, что машина с номером МКП 69-23 принадлежала ранее Луневу Борису Дмитриевичу. Согласно архивным данным, Бронислав Големба и связной Борис Лунев — один и тот же человек.

— Значит, Лунев, — сказал генерал Некрасов, — теперь мне понятна его торопливость. Он слышал рассказ Наумова и понял, что через день, два мы на него выйдем.

— Лунев Борис Дмитриевич, 1923 года рождения, русский, образование высшее. В 1945 году поступил, а в 1950 году окончил государственный институт внешней торговли, в 1953 году окончил аспирантуру того же института. С 1953 года по 1955 год работал в Министерстве внешней торговли, потом перешел в НИИ.

— Так, так, — генерал встал, — к какого рода информации допущен?

— К секретной.

Казаринов достал сигарету, вопросительно посмотрел на генерала.

— Курите, не стесняйтесь.