Чтение онлайн

Время будто остановилось.

Ожидание становилось невыносимым.

Протоспафарий Феофилакт рассеянно оглядывал высокие мраморные колонны и тёмную медную икону Спасителя, укреплённую на тяжёлых кованых воротах.

Именно от этой иконы и происходило само название парадного вестибюля Большого Дворца — Халка, то есть на медных воротах.

Халка была построена императором Константином Великим, но в 532 году сгорела во время восстания Ника, затем была восстановлена и значительно обновлена великим Юстинианом.

Протоспафарий Феофилакт подумал, что если ему суждено будет породниться с государем, уж он-то сумеет сделать парадный вход в Большой Дворец ещё более величественным.

Парадный вестибюль должен показывать всякому чужеземному посланнику величие империи, именно для этой цели была возведена и богато украшена Халка — с куполом, поддерживаемым четырьмя арками, с бронзовой вызолоченной крышей.

Своды здания были украшены мозаикой, увековечивавшей победы императора Юстиниана I. Стены и пол были выложены дорогим мрамором, а в самом центре Халки в полу была замурована порфировая плита, на которую во время торжественных процессий становился государь.

Конечно, для придания пышности и блеска столице империи, следовало бы заново отделать не только Халку, но и Мидий, располагавшийся между храмом Святой Софии и Халкой — грандиозные триумфальные ворота с арками, обращёнными на все стороны света.

Мидий являл собой не только начало главной улицы Константинополя — Месы, но и служил началом всех дорог империи.

У юго-восточного угла собора Святой Софии стоял первый милевой столб, от которого и отсчитывались расстояния до всех городов, а сами эти расстояния были обозначены на другом столбе, помещавшемся в Мидии.

Там же, в Мидии, были установлены статуи императора Константина и его матери Елены, отвергших эллинские божества и принявших святую христианскую веру, о чём напоминал огромный крест, но в Мидии сохранилось и изображение греческой богини Тюхе — древнейшей покровительницы Города, ещё с тех времён, когда он был тихим и провинциальным и носил ничем не примечательное название — Византии…

Феофилакт знал, что в императорской казне скорее всего не окажется достаточно золота для обновления парадных зданий. Но он знал, где можно было отыскать средства.

От Милия до форума Тавра тянулись портики, в которых работали и торговали златокузнецы-аргиропраты. Люди они отнюдь не бедные, так что могли бы взять на себя заботы об украшении Месы: могли бы, к примеру, на свой счёт вызолотить крыши общественных зданий, могли бы и многое другое сделать для Города.

В центре Города, в сердце столицы великой империи, всё должно было свидетельствовать о величии и богатстве государства — и грандиозные постройки, и изысканные скульптуры, и тонкие запахи дорогих благовоний.

Только вот свечники безобразничают — нахально отливают свечи прямо на улице, вблизи храма Святой Софии, не обращая никакого внимания на запреты городского эпарха.

Это было излюбленное место прогулок и горожан, и заморских посланников... И здесь всё должно быть пристойно.

— Следовало бы прекратить это безобразие, ведь от этих свечников уже не раз и не два случались пожары... — вслух пробормотал Феофилакт и вдруг спохватился, что он ещё не занял того положения в имперской иерархии, которое позволило бы ему наводить свои порядки в столице и во всей империи.

С замиранием сердца вслушивался Феофилакт в неясные звуки, доносившиеся от Триконха, — не зазвучит ли громкая музыка, возвещающая об окончании церемонии, не раздастся ли топот копыт монарших гонцов... Он не знал, какими приметами будет ознаменован триумф его дочери, и оттого прислушивался к каждому шороху.

Но Триконх надёжно хранил свои тайны.

— Некоторые люди ошибочно полагают, будто добродетель заключается в том, чтобы никогда не применяться к обстоятельствам, не умерять свободу речи и пытаться усмирять строптивых нравом. Такие люди готовы выходить в море в любую погоду, вступают в противоборство с любыми ветрами... И каков же итог многотрудных деяний? Одни из них тонут в пучине волн, другие в ужасе возвращаются на берег, без славы и почёта... Запомните главное, друзья мои: на добро отвечают добром. На зло отвечают справедливостью. Человек обладает дарованной ему Творцом свободой воли. Он имеет возможность либо избрать путь добра, либо сойти с него на стезю зла и греха...

Высокий худощавый протоасикрит Фотий обвёл глазами аудиторию и остановил свой взгляд на Георгии. Как и все прочие ученики, Георгий был изрядно утомлён речами наставников и желал лишь поскорее выйти из Магнавры.

— А скажи мне, друг мой Георгий, если бы тебе сейчас был предложен выбор: отправиться в библиофику или в храм, куда бы ты направил стопы свои?

— Я бы пошёл... — задумчиво начал отвечать Георгий, но его опередил розовощёкий весельчак Агафангел:

— Разумеется, в триклиний, потому что сейчас самое время обедать!..

Общий смех засвидетельствовал, что и остальные ученики разделяют подобное мнение.

— Я понимаю вас, друзья мои, — сочувственно произнёс Фотий. — Вы ещё столь молоды... Ведь известно, что люди молодые предпочитают трудам и молитве всякие наслаждения, ибо по ощущению счастия знающие уступают любящим, любящие — наслаждающимся, а развлечения доставляют человеку наслаждения безо всяких трудов... Вам, молодые друзья мои, судьбой уготовано преславное поприще, и потому я призываю вас только любить Господа нашего всем сердцем и всею душою, ибо только в Боге вы обретёте вечное наслаждение, неизбывную славу и неиссякаемое счастие!..

Осенив учеников крестным знамением, Фотий важно прошествовал через аудиторию и скрылся за тяжёлой дверью, и тогда Агафангел меланхолично изрёк:

— Вечное блаженство то ли будет, то ли нет, а хорошую закуску я всегда предпочту хорошей молитве. И все мои помыслы сейчас лишь о том, чтобы мой повар не пересушил седло косули, которое я ему приказал приготовить...

— Отчего же, юный друг мой, не радеешь ты о спасении грешного человечества? — передразнивая монотонный голос Фотия, спросил император Михаил.