Чтение онлайн

— Только бы не отсырело, только бы занялось... — прошептал Надёжа, оглядываясь по сторонам. — Боги небесные, подайте малую толику огня!..

С замирающим сердцем ударил железкой по кремню. И от первой же искры трут затлел, задымился.

Надёжа вздул огонёк, тщательно пряча его до поры под влажным плащом, но вскоре пламя разгорелось, перекинулось на сухую траву, и покатился по степи огненный вал.

От берега послышались всполошённые крики степняков, бросившихся на выручку своего стана.

А Надёжа ужом пополз к речному откосу, понимая, что если заметят его степняки, пощады от них не дождёшься — с живого кожу снимут...

Над Русской рекой, над полноводным Славутичем, занимался тоскливый серый рассвет.

Все три лодьи, привязанные к якорям, болтались на стремнине, подальше от опасных берегов.

Горестно оглядывал Надёжа своих сотоварищей и многих недосчитывался.

— Может, прямо сейчас нам попытаться прорваться наверх? — спросил Надёжа лодейников. — Может, боги будут к нам милостивы...

— Надо идти к берегу, проводить души мёртвых, как полагается, — глухо вымолвил Арпил, словно заметив минутное колебание Надёжи. — Не по-людски оставлять их тела воронью...

— Выбирай якоря! — скомандовал Надёжа. — Навались на вёсла!.. К берегу!

Вёсла ударили вразнобой — гребцов было мало, да и те, что остались, порой скрежетали зубами от боли — редкий лодейник уберёгся от вражеской стрелы.

— Одну лодью отдадим мёртвым, — решил Надёжа.

Обе гречанки испуганно следили за приготовлениями лодейников, словно боялись, что их самих принесут в жертву.

Надёжа не мог винить их в несчастьях, обрушившихся на боярские лодьи, хотя и предполагал, что славянским богам вряд ли пришлись по нраву черноглазые чужестранки.

От чёрного глаза много горя бывает... Боги могут разгневаться и наслать на весь род такие бедствия, по сравнению с которыми нападение степняков покажется забавой...

Едва лодьи пристали к берегу, Надёжа выставил дозоры на речной круче, но при дневном свете степняки не решились приблизиться к месту стоянки боярского каравана.

Одну лодью вытащили на песок, в неё сложили тела погибших, их оружие, их долю общей добычи — шелка и благовония, золото и серебро.

Лодейники в угрюмом молчании таскали сушняк, обкладывали им обречённый корабль.

Затем сородичи собрались вокруг лодьи, запричитали, завыли, оплакивая погибших.

Надёжа вздул огонь, поднёс факел к просмолённому борту лодьи.

Затрещал огонь, взметнулся в серое небо, в дымном шлейфе унося с собой в обиталище богов и души убитых соратников.

— Отходим! — прокричал Надёжа, когда на месте сгоревшей лодьи осталась лишь куча тлеющих углей. — Оружия с себя не снимать!..

Очнулся Могута в плетёной клетке, где сидел, скорчившись в три погибели. Сквозь узкую щёлку видел вокруг бескрайнюю рыжую степь, диких кочевников, одетых в звериные шкуры.

Вечером стали биваком, сунули Могуте в клетку горелую лепёшку. На боярской усадьбе от такой еды последний пёс отвернул бы морду, а тут выбирать не приходилось.

Сгрыз Могута лепёшку и ещё попросил.

— Ты слышишь ли меня?! Хлеба дай!.. — потребовал Могута.

Желтозубый степняк сквозь дырку подал ему тыкву-горлянку, наполовину наполненную водой. А другую лепёшку пожалел, так и не дал.

— Да ты позови кого-нибудь, кто по-нашему разумеет! — отчаянно говорил Могута. — За меня знатный выкуп дадут! Я же боярин!.. А ты меня чёрствой лепёшкой кормишь...

С рассветом степняки снова двинулись в путь и скакали без остановки до самого вечера. Прискакали в большое стойбище.

Из клетки Могуту выпустили, но столкнули в глубокую яму, где до него, судя по засохшим нечистотам, перебывало уже много таких же несчастных...

И потекли однообразные дни плена.

В один из дней в яму к Могуте столкнули высокого худого грека, одетого в чёрную монашескую одежду.

— Мир тебе, узник! — обратился вновь прибывший к Могуте.

— Здоров будь... — ответил боярин, разглядывая грека.

Странным был товарищ по несчастью — избит так, что живого места на лице нет, а глаза сияют.

— Чему радуешься? — спросил его Могута.

— Господь посылает испытания, и нам подобает выдерживать их с честью. Спасителю на кресте было труднее!..

Могута отвернулся, но грек придвинулся ближе к нему и заговорил с таким жаром, словно был он на площади и вокруг него собрались единомышленники:

— Все мы грешники, брат, и надобно нам возблагодарить Господа за то, что послал сии испытания, дабы в безмерной доброте Своей дать нам возможность искупить хотя бы малую часть наших грехов!.. Вы, тавроскифы, блуждаете во мраке, в то время как истина — вот она, совсем рядом! Вы смотрите на страдания как на зло, но это не так. И даже сама смерть, которой боятся люди несведущие, есть величайшее благо и естественное спасение от печалей, тревог и мирской суеты, есть полное и окончательное освобождение от всех бед и страданий...

— А коли так, сделай себе петлю да и кончай страдания, — сердито сказал Могута.

— А вот это — ещё больший грех! — в ужасе округлил глаза пленник. — То, что даровано Богом, может отнять только сам Господь!.. Да ты не печалуйся, брат! Будет угодно Господу — вызволит нас из полона.

Затем пленник опустился на колени и стал сосредоточенно молить своего Бога. Уж что он там шептал, Могута не слушал и скоро заснул.

Утром Могута проснулся — а этот, в чёрной рясе, опять на коленях, опять губы шевелятся, правой рукой быстро-быстро крестится, лбом до самой земли опускается.