Чтение онлайн

Кстати, старенькую Веронику Полонскую, последнюю любовь поэта, Патрисия навестила в Доме ветеранов сцены в Москве. Тогда, при встрече, рассказывает она, Полонская обронила: «Маяковский любил тебя и твою маму». — «А почему же, упомянув в предсмертной записке вас, не упомянул нас с мамой?» — «Он упомянул меня, чтобы защитить, и не упомянул вас, потому что не хотел привлекать к вам внимания. Он не стеснялся вас, он за вас боялся». Про упомянутую выше дочь Яковлевой писательницу Франсин дю Плесси Грей тоже одно время шептались, что она плоть от плоти любвеобильного русского поэта. Но даты никак не сходятся, получаются какие-то несуразные 17 месяцев беременности. Сама Франсин шутила: «Слоновье вынашивание».

По известной версии, которую мне озвучила Патрисия, не обошлось без интриги: встречу Маяковского с Татьяной в Париже устроили сестры Лиля Брик и Эльза Триоле, чтобы отвлечь его от Элли Джонс. Больше всего Брик опасалась возможной эмиграции Маяковского в США, что обрушило бы ее и Осипа благополучие. Но дата этой встречи и любви с первого взгляда — 25 октября 1928 года, а днем позже он пишет нежное письмо «двум Элли». «Много вокруг моего отца творилось необъяснимого, — говорит Патрисия. — В Америке и во Франции за ним следили, знали каждый его шаг. И в Нью-Йорке, и в Париже у него украли деньги. Такое нечасто случается, какое-то странное совпадение. Принимавший его в Нью-Йорке Хургин (советский работник Исайя Хургин, председатель правления Амторга. — «Итоги») утонул при подозрительных обстоятельствах в озере под Нью-Йорком, где ему было по колено. Что-то подобное могло и с ним, и с моей матерью произойти».

...Несколько лет назад в зале манхэттенского центра «92 Y» Франсин дю Плесси Грей презентовала свою мемуарную книгу «Они» (Them) — о ее матери и приемном отце Алексе Либермане, легендарном арт-директоре журнала Vogue. Я не мог пропустить событие. В переполненном зале Патрисия махнула мне рукой — мол, есть местечко рядом, справа от нее. Так я оказался свидетелем ее переживаний. Франсин рассказывала о своих замечательных во многих отношениях родителях и, конечно же, коснулась романа ее матери с Маяковским и вообще его личности. Моя соседка то возмущалась, то недоумевала, то вздыхала, то — редко — одобрительно кивала. Когда же Франсин обронила, что Маяковский выстрелил себе в висок (оговорилась: он прострелил грудь), надо было видеть, как бурно отреагировала Патрисия. Она что-то шептала мне в ухо, но я не разобрал, поскольку слушал бенефициантку. Но вот Франсин сказала суховато: «У него, очевидно, была и есть американская дочь, имя которой я забыла (?!), она профессор и живет в Нью-Йорке». «Я здесь!» — громко объявила моя соседка. Ее час пробил. «Она здесь!» — крикнул Джулиан Лоуэнфелд, нью-йоркский адвокат и переводчик Пушкина, сидевший по левую руку от Патрисии. «И мать у меня русская!» — торжествующе добавила Патрисия. Головы недоуменно повернулись в ее сторону, раздались робкие аплодисменты... Американская дочь тянула руку, чтобы высказаться, но осторожные организаторы встречи ее «не заметили», видимо, опасаясь эксцессов. По завершении презентации Патриция подошла к Франсин за автографом на книгу, терпеливо выстояв очередь. Никакого скандала, никакой дуэли почтенного возраста русские американки, объединенные любовью русского поэта к двум красивым женщинам, их матерям, не устроили.

«Маяковскому нравилось ощущать себя отцом, — сказала мне при нашей первой встрече Патрисия. — Ему нравилось держать на коленях маленькую девочку. В одной из его рукописей в архиве я увидела нарисованный им цветок. Поразительно, именно такие цветы я рисовала с детства. Вот она, генетическая память. Я не соревнуюсь, кого он любил больше. Но если меня спрашивают, кто любил его больше, то я утверждаю: моя мать. Она хранила молчание. Она могла сделать аборт и не сделала. И вот родилась я — свидетельство ее любви к нему...»

...В Музее Маяковского в Москве хранятся вещи, переданные Патрисией Томпсон во время ее приездов в Россию. Это, например, рубашка, вышитая Элли Джонс в русском стиле, деревянная ложка, ее сапоги и пепельница из лагеря отдыха «Нит гедайге», где они с ВВ побывали. Но директор музея Надежда Морозова считает, что и предложенный Патрисией дар может оказаться очень важным. Пока же «американский уголок» экспозиции выглядит довольно скромно. «В наших нескольких изданиях, приуроченных к 120-летию Маяковского, мы, конечно же, касаемся его американской поездки, — сказала Надежда Морозова. — Уверена, их бы очень украсили подробности из мемуаров Элли Джонс, фотографии и документы из архива Патрисии. Ведь именно Джонс как переводчица сопровождала поэта в его поездках по Америке. Ее воспоминания о поэте, надиктованные дочери, для нас особенно ценны».

Вернувшись из Москвы в Нью-Йорк, я заехал к Патрисии. Вручил ей по просьбе Надежды Морозовой юбилейный альбом с генеалогическим древом Маяковского, где теперь уже есть ее мать, она сама и ее сын. «Моя мамочка», — прошептала она по-русски и заплакала. Немного успокоившись, сказала: «Это такой важный момент моей жизни. Мама все годы, вплоть до смерти, очень страдала — от невозможности открыться, из-за боязни поставить под угрозу мое благополучие. Два моих приемных отца знали от нее эту тайну, но тоже держали рот на замке и очень тактично и нежно ко мне относились. Маяковский, мой отец, нас тоже оберегал, хранил все связанное с нами в строжайшей тайне. Но я знаю, он очень любил мою маму».

Москва — Нью-Йорк

Наследница по прямой

/ Искусство и культура / Культура

Джейн Макадам Фрейд: «У моего отца Люсьена Фрейда всегда было внутреннее стремление соревноваться со своим дедом Зигмундом Фрейдом. Он хотел быть лучше его, известнее. И он этого добился. По крайней мере, в Великобритании...»

Скульптор Джейн МакАдам Фрейд, как никто другой, знает, что такое семейное достояние, которое заключается не в фамильном серебре и фарфоре, а в уникальном творческом духе, царящем в доме. Ее отец — один из самых дорогих современных художников Люсьен Фрейд, прадед — основатель школы психоанализа Зигмунд Фрейд. В семействе Фрейд есть художники, скульпторы, писатели, теле- и радиоведущие, модельеры. Каково быть частью этого рода и какими на самом деле были именитые родственники, Джейн Макадам Фрейд рассказала корреспонденту «Итогов» перед открытием собственной выставки художественных медалей в Отделе личных коллекций Музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина.

— Джейн, вы представляете в Москве свою медальную серию, которая наполнена тайными смыслами и потому, конечно, ассоциируется с теорией Зигмунда Фрейда...

— Да, две стороны медали очень подходят для выражения идей Фрейда. Это дихотомия, о которой он говорил: Эго и Суперэго, Эрос и Танатос. Для меня это важные полюса.

— В начале этого года в Баку прошла выставка ваших скульптур под названием «Семейные ценности». Какое значение семейные ценности имеют для вас?

— Название «Семейные ценности» — это игра слов. Я работала с песком, глиной, деревом. Это семья материалов. Таким образом, я хотела поговорить и о жизни и смерти природы, мира вокруг нас, и о жизни и смерти человека, рода.

— О жизни рода — это очень важно для правнучки Зигмунда Фрейда? Вы всегда чувствовали груз ответственности, необходимость оправдать надежды семьи?

— Мне не с чем сравнивать, у меня ведь не было возможности попробовать не быть частью этой семьи. Да, я чувствую и ответственность, и обязанность продвигать семейное наследие: и моего прадеда, который во всем мире считается отцом психоанализа, и отца, которого уже считают классиком современного искусства.