Чтение онлайн

– Нелегко в Москве жилось, Афоня.

– По Руси я много хаживал и всюду простолюдину худо. А в Москве в ту пору особливо тяжко. Грозный царь Иван Васильевич ливонца воевал. Великую рать Русь на иноземца снарядила. А ее обуть, одеть да накормить надо. Я в те годы в вотчине князя Василия Шуйского полевал. Сбежал в Москву с голодухи. К ремесленному люду пристал, хомуты зачал выделывать. В Зарядье старик к себе в избенку пустил – добрая душа. На торгах стал промышлять. Думал на Москве в люди выбиться, драную сермягу на суконный кафтан сменить да еже-день вдосталь хлебушком кормиться. Ан нет, парень. Хрен редьки не слаще. На Москве черному люду – маята, а не жизнь. Замучили подати да пошлинные сборы. Целовальники собирают по слободам деньги кабацкие, дерут деньги ямские. Окромя того, каждый месяц выкупные деньги собирают на людей, что в полоне у иноземца. На войско стрелецкое и деньгами и хлебушком платили.

Избенка у нас с дедом была крохотная и землицы во дворе самая малость. Пару кадок капусты насаливали, а оброчные деньги взимали с огородишка немалые. Ох, как худо жили. В Москве я вконец отощал. Сам посуди, Иванка. В нашей слободке поначалу государевы сборщики сотню тяглецов насчитывали, а затем и трех десятков не осталось. Разбежались людишки от нужды.

А нам все это по животу било. Мастеровой люд разбежался, а с нас все едино по старой записи подати взимали, за прежние сто дворов. Откуда эких барышей наберешься?

В должниках ходил, за недоимки всего батогами испороли… Помолился на Пожаре 52 у храма Василия Блаженного да и подался из стольного града. И снова зачал по матушке Руси бродяжничать, христовым именем кормиться…

Афоня тоскливо вздохнул, сплюнул в темноту и замолчал.

Иванка тронул бобыля за плечо, спросил:

– В лицо князя Василия Шуйского видел?

– А то как же, паря. Неказист князь, на козла, прости господи, обличьем схож. Росту малого, бороденка жидкая, но сам хитрющий, спесив не в меру и скупой, как наш мельник.

– И к тому же христопродавец. Готов святую Русь басурману за полушку отдать, – добавил Болотников.

– Это отчего же, паря? – заинтересовался Афоня.

Болотников не ответил, а про себя подумал: «Великую

силу в себе Пахомова грамотка таит. Может, открыться Телятевскому? Сказывают в народе, что крепко наш князь с Шуйским не ладит. Поведаю ему о потайном столбце – глядишь и добрей станет да жита селянам взаймы даст».

На рассвете выехали к Яузе. Над тихой застывшей рекой курился, выползая на низкие берега, белесый туман.

Иванка кинул взгляд на открывшуюся Москву и молвил весело:

– Глянь, Афоня, на чудо-крепость. По осени мы с отцом на торг приезжали. Тогда каменных дел умельцы только до Сретенки новой стеной город опоясали, а нонче уже и на Васильев луг башню подвели. Растет Белый город.

– Мать честная! А башни-то, башни-то какие возвели! Зело грозны и неприступны, – всплеснул руками бобыль.

– Теперь ворогу Кремля не достать, через три кольца каменных ни крымцу, ни свейцу, ни ливонцу не пробиться.

Афоня вертелся на лошади, вставал на стремена и все изумленно ахал:

– И всего-то пять годков в белокаменной не бывал. Тут за Яузой еще лес шумел, а топерь слободы раскинулись. Вот те на!

Афоня спрыгнул с лошади, опустился на колени, скинул шапку и принялся истово креститься на златоверхие купола церквей.

– Матушка Москва белокаменная, златоглавая, православная, прими сирот своих с милостью и отпусти с добром.

Иванка повернулся к лесу, залитому теплыми лучами солнца, толкнул Афоню.

– Айда в бор, самопалы спрячем.

– И то верно, Иванка. По Москве оружному простолюдину запрещено ходить. Мигом в Разбойный приказ сволокут.

Под старой корявой сосной засыпали самопалы землей, бурьяном прикрыли и вернулись к реке. Верхом на конях миновали деревянный мост и выехали на Солянку.

В приземистых курных избенках ютились черные люди – государевы тяглецы. Несмотря на ранний час, от изб валил дым. Он клубами выходил из волоковых оконцев и смрадными тучами повисал над жухлыми соломенными крышами.

По улице сновали в полотняных сарафанах девки и бабы с бадейками, хмурые бородатые мужики с заступами, топорами и веревками.

– Москва завсегда рано встает, Иванка. Эгей, мужичок, куда спозаранку снарядился? – окликнул бобыль тяглеца.

Посадский перекинул с плеча на плечо топор и огрызнулся.

– Очумел, козел паршивый. Аль не видишь, чирей те в ухо!

Афоня хихикнул.

– Востер мужичок. Здесь не зевай, народ бедовый. Однако, куда это людишки спешат?

– Помолчи, Афоня!

Вдоль крепостной стены словно в муравейнике копошились сотни работных людей: заступами копали ров, железными кирками долбили белый камень, в бадейках, кулях и на носилках подтаскивали к стене песок и глину, поднимались по деревянным настилам на башни. Тут же сновали десятки конских подвод с обозниками, каменных дел мастера, земские ярыжки 53 , объезжие слободские головы с нагайками.

Пыльно, душно. Ржание лошадей, свист нагаек и шумная брань земских ярыжек, досматривавших за нерасторопным и нерадивым людом.

К гонцам подъехал объезжий голова, свирепого вида мужик в малиновом кафтане, при сабле. Спросил дерзко:

– Чего рты разинули? Что за народ?

– Из деревеньки мы, батюшка. В Москву нам надобно, в соляную лавку. Щти хлебаем пустые без соли, – молвил Афоня.

– Слезай с коней. Айда глину месить, камень таскать, – приказал голова.

– Дело у нас спешное. Должны вскоре назад обернуться, сев в вотчине, – сказал Болотников.

Объезжий сунул два пальца в рот и оглушительно по-разбойному свистнул. Мигом подлетели с десяток земских ярыжек в темных сукманах 54 .