Иветта
Шрифт:
Иветта увидела карусель и заставила Бельвиня сесть на деревянную лошадку, рядом с ней, меж тем как остальные оседлали коней позади них. После первого круга она не пожелала слезть и принудила свиту пять раз подряд прокатиться верхом на игрушечных лошадках, к великому удовольствию публики, отпускавшей шуточки. Де Бельвинь был бледен, сходя с карусели, его тошнило.
После этого она принялась слоняться по балаганам. Принудила своих спутников, всех по очереди, взвеситься посреди толпы зевак. Требовала, чтобы они покупали и таскали с собой нелепые игрушки. Князь и шевалье находили уже, что шутка зашла далеко. Только Сервиньи и оба барабанщика не теряли присутствия духа.
Наконец, они вышли за пределы гулянья. Она окинула своих провожатых каким-то странным, коварным и злобным взглядом и, повинуясь дикой причуде, выстроила их в ряд на правом высоком берегу реки.
— Пусть тот, кто любит меня больше всех, бросится в воду, — сказала она.
Никто не прыгнул. Позади собирался народ. Женщины в белых фартуках смотрели во все глаза. Двое солдат в красных шароварах с глупым видом скалили зубы.
Она повторила:
— Итак, никто из вас не способен прыгнуть в реку мне в угоду?
Сервиньи пробормотал'.
— Так и быть, черт возьми.
И, как стоял, кинулся в воду.
Брызги от его падения долетели до Иветты. Возгласы удивления и смешки послышались в толпе.
Девушка подняла с земли щепку, швырнула ее в реку и крикнула;
— Апорт!
Молодой человек поплыл, как собака, зубами схватил и понес качавшуюся на волнах дощечку, потом выбрался на берег и, преклонив колено, подал ее.
Иветта взяла щепку.
— Молодчина, — заметила она.
И ласково погладила его по голове.
Толстая дама с возмущением воскликнула:
— Это просто неслыханно!
Другая добавила:
— Что это за развлечение!
Какой-то мужчина заявил:
— Ну уж я бы не стал купаться ради девки!
Иветта снова повисла на руке Бельвиня и бросила ему прямо в лицо:
— А вы, мой друг, — простофиля. Вы и не знаете, что упустили.
Они пошли обратно. Иветта с раздражением смотрела на встречных.
— Какой у них у всех глупый вид! — говорила она.
Потом перевела взгляд на спутника:
— Кстати, у вас тоже.
Де Бельвинь поклонился. Обернувшись, она заметила, что князь и шевалье скрылись. Мрачный и мокрый Сервиньи уже не изображал горниста и уныло плелся рядом с усталыми молодыми людьми, а они уже не изображали барабанщиков.
Она резко захохотала:
— По-видимому, с вас хватит. Однако вы, кажется, так понимаете развлечения? И приехали сюда для этого. Вот я и развлекла вас за ваши деньги.
Дальше она пошла молча. Вдруг Бельвинь заметил, что она плачет. Он спросил в испуге:
— Что с вами?
Она прошептала:
— Оставьте меня, какое вам дело!
Но он тупо настаивал:
— Нет, мадмуазель, скажите, что с вами? Вас кто-нибудь обидел?
Она повторила с раздражением:
— Да замолчите наконец!
И, не в силах больше бороться с безысходной тоской, затопившей ее сердце, зарыдала так отчаянно, что не могла идти дальше.
Закрыв лицо руками, она всхлипывала, стонала, захлебывалась, задыхаясь от своего непосильного горя.
Бельвинь стоял подле нее и в полном смятении твердил:
— Ничего не понимаю!
Тут решительно вмешался Сервиньи:
— Пойдемте домой, мамзель, не надо плакать на улице. Зачем было так безумствовать, а потом огорчаться?
И, схватив Иветту под руку, он увлек ее прочь.
Но как только они подошли к ограде дачи, она вырвалась, бегом пересекла сад, взбежала к себе в комнату и заперлась на ключ.
Появилась она только к обеду, очень строгая, очень бледная. Все остальные, наоборот, были настроены весело. Сервиньи купил у местного торговца одежду рабочего — бархатные штаны, рубаху в цветочек, фуфайку, блузу — и говорил простонародным языком.
Иветта еле дождалась конца обеда, чувствуя, что мужество ее иссякает. Тотчас после кофе она ушла к себе.
Под окном ее раздавались веселые голоса. Шевалье отпускал вольные шутки, каламбурил грубо и неуклюже, как иностранец.
Она слушала с отчаянием. Сервиньи был чуть навеселе, подражал пьяному мастеровому, называл маркизу хозяйкой. И вдруг обратился к Савалю:
— Эй, хозяин!
Послышался взрыв смеха.
И тут Иветта решилась. Она взяла листок почтовой бумаги и написала:
Буживаль, воскресенье.
Девять часов вечера.
Я умираю, чтобы не быть содержанкой.
А в постскриптуме:
Мама, дорогая, прости и прощай.
Она запечатала конверт, адресовав письмо маркизе Обарди.
Потом она подкатила к окну кушетку, придвинула поближе столик, поставила на него бутылку с хлороформом и положила пакет ваты.
Огромный розовый куст в цвету тянулся от самой террасы до ее окна, изливая во тьму нежный и тонкий аромат, набегавший легкими волнами; несколько мгновений девушка вдыхала его. Луна в первой своей четверти, выщербленная слева, плыла по черному небу, порой заволакиваясь легкой дымкой.
Иветта думала:
«Я сейчас умру! Сейчас умру!» Сердце ее, набухшее слезами, переполненное страданием, душило ее. Ей хотелось молить кого-то о пощаде, хотелось, чтобы кто-то спас ее, любил ее.
Послышался голос Сервиньи. Он рассказывал скабрезный анекдот, его слова то и дело прерывали взрывы хохота. Маркиза смеялась даже громче других, повторяя:
— Нет, право, это неподражаемо! Неподражаемо! Ха! ха! ха!
Иветта взяла бутылку, раскупорила ее и смочила жидкостью кусок ваты. Распространился сильный, приторный, странный запах. Она поднесла вату к губам, и этот резкий, щекочущий запах разом проник ей в горло, так что она закашлялась.