Иветта
Шрифт:
— Спасите ее! Ах, спасите же ее!..
Меж тем Сервиньи, обернувшись, увидел на столе письмо. Проворным движением схватил он конверт. Прочтя имя адресата, он понял и решил: «Пожалуй, не стоит маркизе знать об этом». Вскрыв письмо, он мигом пробежал обе строки:
Я умираю, чтобы не быть содержанкой.
Мама, дорогая, прости и прощай.
«Что за черт! — произнес он про себя. — Здесь есть над чем задуматься».
И спрятал письмо в карман.
Потом он вернулся к постели, и тут ему показалось, что девушка пришла в себя, но не решается открыть глаза из чувства стыда и унижения, из страха расспросов.
Маркиза опустилась теперь на колени и плакала в ногах постели. Встрепенувшись, она произнесла:
— Доктора, скорее доктора!
Но Сервиньи, поговорив шепотом с Савалем, успокоил ее:
— Нет, все прошло. Знаете что, уйдите на минутку, на одну минутку, и я ручаюсь вам, что она расцелует вас, когда вы вернетесь.
Подняв г-жу Обарди, барон увел ее.
А Сервиньи сел подле кровати и, взяв руку девушки, сказал:
— Послушайте, мамзель Иветта…
Она не ответила. Ей было так хорошо, так уютно, так тепло, что хотелось никогда больше не двигаться, не говорить и жить так всегда. Чувство несказанной отрады владело ею, такой отрады, какой она не испытывала еще ни разу.
Мягкий ночной воздух вливался в окно и легкими, бархатистыми волнами так сладостно, так нежно касался порой ее лица. Это была ласка, это был поцелуй ветра, точно мерное и свежее дуновение опахала, сотканного из листвы всех дерев, из всех теней ночи, из приречных туманов, а также из всех цветов, ибо розы, усыпавшие ее комнату, ее кровать, и розы, которыми был увит балкон, сочетали свой томный аромат с бодрящим дыханием ночи. Не открывая глаз, пила она этот душистый воздух, сердце ее еще было убаюкано наркотическим дурманом, и умирать ей совсем не хотелось, а страстно, неодолимо хотелось жить, быть счастливой, безразлично, какой ценой, быть любимой — да, любимой.
Сервиньи повторил:
— Послушайте, мамзель Иветта!
Она наконец решилась открыть глаза. Увидев, что она очнулась, он продолжал:
— Ай-ай, как не стыдно затевать такие глупости!
Она шепнула:
— Мюскад, милый, я была так несчастна!
Он по-отечески сжал ей руку.
— В самом деле, было от чего горевать! Обещайте, что не повторите этого безумства.
Она ответила только легким кивком и еле уловимой, почти незаметной улыбкой.
Он достал из кармана письмо, которое нашел на столе.
— Показать это вашей матери?
Она отрицательно покачала головой.
Он не знал, что сказать дальше, положение казалось ему безвыходным. Он прошептал:
— Детка моя! Как бы ни было больно, надо мириться с неизбежным. Я понимаю ваше горе и обещаю вам…
— Какой вы добрый!.. — пролепетала она.
Оба замолчали. Он смотрел на нее. Во взоре ее была истома и нежность. И вдруг она протянула руки, словно хотела привлечь его. Он склонился к ней, чувствуя, что она зовет его, и губы их соединились.
Долго пробыли они так, не шевелясь, закрыв глаза. Но он понял, что может потерять над собой власть, и встал. Она улыбалась ему теперь настоящей любовной улыбкой и обеими руками удерживала его за плечи.
— Пойду позову вашу мать, — сказал он.
Она прошептала:
— Еще минутку! Мне так хорошо!
И, помолчав, прибавила тихо, так тихо, что он едва расслышал:
— Скажите: вы будете крепко любить меня?
Он опустился на колени у постели и поцеловал протянутую руку:
— Я вас боготворю.
За дверью послышались шаги. Он вскочил на ноги и обычным своим, слегка насмешливым тоном произнес:
— Входите. Все в порядке.
Маркиза бросилась к дочери, судорожно сжала ее в объятиях, омочив слезами ее лицо, меж тем как Сервиньи, ликующий и возбужденный, вышел на балкон подышать свежим ночным воздухом, напевая про себя:
Женская прихоть меры не знает, Женскую душу кто разгадает!