Чтение онлайн

Не успела Екатерина отведать воронежский душистый каравай и красный бархатный мед, как уже комендант города и полицейские чины лично привели однодворца Фефилова, крепко держа его под руки, точно базарного вора.

Перед императрицей они сноровисто повалили Ефима на колени. Тот побледнел, но страха в его глазах не было нисколько.

— Поднимите моего гостя и отойдите прочь, холопы… — тихо, с чувством неловкости проговорила Екатерина.

Фефилова подкинули на ноги. Он машинально повел плечами, и все четверо доставивших его чинов попадали навзничь. Императрица засмеялась, совсем по-девичьи присев.

— Здравствуй, Ефим. Надеюсь, я своим бабьим любопытством не оторвала тебя от серьезных занятий?

Фефилов покраснел и, не найдя сил ответить, принялся отряхивать свои праздничные черные в мелкий горошек портки, заправленные в легкие хромовые сапожки. При этом раздался мелодичный перезвон. Дело в том, что по просьбе Ефима знакомый мастер из Бутурлиновки исполнил ему сапоги с колокольчиками — медными оболочками, начиненными дробью, которые вшивали в каблуки. При ходьбе или танце они щегольски звучали, точно шпоры. Ко всему сапожки были оборудованы подковками из такого особого металла, что если ими зацепить, скажем, булыжник мостовой, то они пускали из-под ног сноп пышных белых искр».

— Точно такие мы себе в армии поставили на «кирзу» перед дембелем! — восхитился Анатолий Иванович.

«Екатерина еще раз попыталась разговорить Фефилова:

— Слышала, ты не только грамотный и рачительный хозяин, но еще стихи сочиняешь?

— Безделица… Токмо стыдно за то… — отозвался он глухо, покаянно.

— И как давно ты взял в руки перо?

Ефим отчаянно вздохнул:

— Года как четыре…

— И что же подвигло тебя к сочинительству? Не чтение ли Вольтера или Петрарки?

— Простите меня, ваше величество… Недостоин я, раб, не то чтобы говорить с вами, а и стоять близко…

— Я требую честного ответа! — забавно поморщилась Екатерина. — Мне будет крайне интересно услышать правду. Не постыжусь признаться: твоя императрица больна драмоманией. Пишу пословицы, водевили, комедии, оперы и исторические представления из жизни Рюрика и Олега. В тщетное подражание Шекспиру. А вот со стихами сладить не могу.

Фефилов с трудом поднял голову:

— Вашего величества июльский Манифест увлек меня к перу и бумаге…

— И что же ты в этом документе для себя поэтического нашел?

— Я обрел через него великое душевное волнение. Особливо когда дочитал до того места, где вы обещали изменить прежний образ правления в стране и справедливыми законами вывести народ из уныния и оцепенения. А ваши слова „Я хочу сделать людей счастливыми“ мне хотелось прокричать на весь Воронеж…

— Сей ответ большой похвалы достоин. Таким лестным отзывом, молодец, ты туманишь ясность моего ума и соблазняешь мое холодное сердце… — величественно вздохнула Екатерина. — Будь любезен, прочти мне на выбор из твоих опусов!

Фефилов ссутулился:

— Стыдно…

— Не ломайся, не красна девица.

Он перекрестился и сделал шаг вперед. Начал тихо, но скоро заговорил в голос:

Екатерина медленно, некрупными шагами подвинулась к Ефиму:

— Спасибо, миленький. Тронута. Хотя я более тянусь к стилю и манере французской литературы с ее изящным и остроумным балагурством… Да чего другого можно от меня, глупой, ждать? Не следуй мне. А вот одно скажу тебе при всех: очень бы желала видеть тебя в первородных депутатах, коих выборы в следующем году объявлю по всей России. Верю, что сии сыны Отечества в будущие роды оставят о себе незабвенную память новыми законами жизни державы. А теперь прощай, служитель муз. Прощай и ты, милый Воронеж!

Губернатор как прорыдал:

— Государыня!!! А парад, праздничный обед, маскарад?!! Смилуйся!! Не покидай!.. Осиротеем!!!

Императрица эффектно обернулась и подала ему знак приблизиться.

Лачинов бросился с такой резвостью, что кони стоявшей неподалеку ослепительно-белой итальянской кареты с хрустальными оконцами, которая была приготовлена купцом-суконщиком Савостьяновым для въезда Екатерины в Воронеж, дернулись и нервно заржали.

— Сегодня же вручишь из казны пятьсот рублей гонорара Фефилову за стихотворное сочинение. Как только вернусь в столицу, тотчас велю возместить тебе сии поэтические расходы… — сухо объявила губернатору императрица.

Лачинов робко пожался:

— По причине временного оскудения доходов дозволь сделать это немного погодя?.. Скажем, в следующем году… Липецкие железные заводы меня подвели. Никак не расплатятся за древесный уголь. К тому же с этой осени мы собираемся завести в городе прибыльное сахарное производство…

— Немедля исполни, — твердо постановила Екатерина.

— Разве что из резерва медными пятаками, царица-матушка?.. Но это полную телегу придется ими нагрузить! Потом же при пересчете десяти тысяч пятаков никак не обойтись без ошибок…

— Мою корону оскорбишь этим, дурак… А засим поклон твоей милой Прасковье Васильевне.

Императрица дала гвардейцам знак готовить возвращение на галеру.

Через полтора года, с середины декабря 1766-го, по всем церквам три воскресенья подряд читали Манифест об избрании всенародных депутатов из лучших сынов Отечества, чтобы от них выслушать нужды и чувствительные недостатки каждого места державы. Потом им следовало приступить к усердной работе в комиссии для составления свода новых законов России.