Чтение онлайн

Матте-Гок поник без единого звука. Катер продолжал полным ходом мчаться в темноту. Шум якорного шпиля на «Мьёльнере» смолк. Стало тихо. Мориц опустился на сиденье. Сердце его стучало взапуски с мотором. Мысли разбегались, их было не собрать. На какое-то мгновение ему захотелось, чтобы Матте-Гок снова поднялся или хотя бы пошевелился.

Но Матте-Гок лежал неподвижно. Мориц с содроганием смотрел, как сочится кровь у него из головы и двумя темными струйками стекает вниз, на пальто. Вот, стало быть, с этим и покончено.

Мориц, шатаясь, встал. Он отцепил фонарь, укрепленный на форштевне, поставил его на дно подальше от себя и сверху накрыл своей курткой. Затем он опять вернулся за руль, и здесь он остался сидеть, между тем как лодка продолжала стремительно врезаться в темноту.

Покончено.

Впереди светила ясная звезда. Сириус. Он мерцал, переливаясь разными цветами. Пароход дал три коротких гудка и пришел в движение. Вскоре он проплыл мимо. Огни его медленно растворились вдали. Мориц весь покрылся испариной, хотя он сидел в одной рубашке. Лодка миновала северную оконечность Тюленьего острова, впереди было открытое море. Пути обратно не было.

Поникшая фигура на банке испустила слабый булькающий звук — признак теплящейся жизни. Морица бросило в дрожь, он весь скорчился от ужаса и омерзения, он едва подавил рвавшийся наружу вопль. Потом вскочил, превозмогая себя, приподнял бессильное тело и с трудом перекинул его за борт. Послышался тихий всплеск. Вот и все. И с этим тоже покончено.

Теперь остались лишь чемоданы. Он достал свой нож и вспорол один, с лихорадочной поспешностью перерыл его. Только одежда. Бутылка. Пара новых башмаков. Громко рыдая, он прорезал дыру в другом. Деньги— в этом чемодане они обязательно должны быть! Или, быть может, все неправда?

Правда! Вот они! Они лежали, увязанные в пачки, в кожаной сумке на дне чемодана. Приоткрыв на секунду фонарь, он увидел желтовато-коричневые и серо-зеленые бумажки. Он потушил фонарь. Катер по-прежнему мчался дальше в открытое море. Яркая звезда снова ненадолго показалась из-за облаков. Она мигала и переливалась, становясь то рубиново-красной, то иссиня-белой, то стыло-зеленой, как сама смерть.

Мориц просидел за рулем всю ночь в совершенном оцепенении, с пустой головой.

Когда завиднелось, он через силу встал и взял в руки бачок с бензином. Теперь пора поставить точку. Пора покончить и с этим.

Эта мысль оживила его, почти обрадовала, как ни была она тяжка.

Он вспомнил, как он когда-то спас восьмерых с «Карелии». Он вспомнил ту мрачную ночь, когда он был выброшен на берег на мысе Багор, чувствуя себя уже в когтях у смерти, и тот удивительный вечер в день церковного концерта, когда его унесло в море с графовой наливкой из красной смородины. А также спасение и торжественное возвращение домой. Да! Но теперь всему конец.

Нелегко было сказать себе эти слова: всему конец. Они вонзались в горло, как осколки стекла, которые невозможно проглотить, они жгли и ранили, они толкали его на недостойные действия: не в силах долее сдерживаться, он плакал, он выл как безумный, будоража темную рань, он развернул лодку и стал рулить обратно к берегу — но зачем это все, ведь возврата нет… и он снова стал самим собой, снова заставил себя сосредоточиться на своем решении положить конец всему. Но прежде он хотел послать Элиане прощальный привет. Раз уж здесь случилась бутылка. А в кармане у него есть огрызок карандаша, и бумага найдется, хотя бы эти ассигнации. Он откупорил бутылку — она была черная, без этикетки — и понюхал содержимое: старый ром, но ему теперь все едино, неохота даже пригубить, он опорожнил бутылку за борт. Вот только вопрос, что написать…

Прошел не один час, прежде чем Мориц окончательно решил, что должно быть написано в записке. Небо было затянуто хлипкой белесо-серой пеленой, и солнце возникло в этой ненастной серости, точно туманная луна. Наконец он вывел трудные слова:

Он закупорил бутылку, бросил ее в море и следил за нею пустым взглядом, пока она, подпрыгивая, не скрылась в волнах.

Потом он снова взял бачок с бензином. Трясущимися руками он разлил прозрачную жидкость по всей лодке и поджег ее спичкой. Он подождал, пока огонь не расползся настолько, что жар стал нестерпим и одежда на нем начала дымиться. И тогда он с неистовым криком прыгнул за борт.

Да, вот и Мориц, самый одаренный из наших бедных пропащих музыкантов, ушел навсегда из повести. Подробные обстоятельства его исчезновения так и остались неизвестны. Катер разыскивали долго и старательно, но безуспешно.

Все это не казалось бы столь поразительным и необъяснимым, если бы в тот вечер бушевала непогода. Ведь и раньше случалось, что отказывал мотор и лодку уносило в море. Но в тихую погоду? Очевидно, по той или иной причине катер пошел ко дну. Но почему? Взрыв мотора, пожар на борту? Но такое непременно заметили бы с берега.

Было во всей этой истории нечто таинственное. И таинственность эта еще более возросла, когда некоторое время спустя выяснилось, что Матте-Гока не было среди пассажиров «Мьёльнера».

Значит, лодка с ними обоими на борту почему-то не доплыла до парохода.

И тут уж все принимаются гадать кто во что горазд. Весь город встревоженно гудит и жужжит. Опять произошло нечто жуткое и загадочное. Но что?

— Ясно как божий день, — говорит Оле Брэнди полицейскому Дебесу. — Мориц убил Матте-Гока. Куда уж проще и понятней. А сам уплыл в море. На него это очень похоже. И там его подобрало какое-нибудь иностранное судно. Ну и он не стал выкладывать, кто он да откуда, само собой, не подставлять же голову под топор из-за того лишь, что выполнил свой человеческий долг. Вот увидишь, он еще когда-нибудь вернется, когда все будет забыто! Я его знаю.

— Хорошо, а катер? — возражает Дебес. — У него же было и название, и номер!

— Ба, да уж он, конечно, сообразил заранее сорвать эти таблички, — отвечает Оле. — Не велика хитрость. Ты-то, Людвиг, на его месте, может, и не догадался бы, но Мориц — он ведь не идиот. Он был орел-парень и поэтому просто не мог не убить Матте-Гока. Господь не оставит его своей милостью за то, что он это сделал.

— А ты лучше помалкивай, — остерег его Дебес. — Попридержи язык-то.