Чтение онлайн

И хотя это несчастье открыло ей глаза и привело ее к Иисусу, у нее не укладывалось в голове, что Юхан, такой сильный, безнадежно болен, лежит в больнице среди других несчастных.

Два раза совершала она длинные путешествия в столицу, чтобы навестить своего возлюбленного. Он сидел на койке и даже казался прежним Юханом, хотя лицо у него стало бледным, а руки — соломенно-желтыми. Мысль об этих увядших руках отзывалась молчаливым криком в груди. Юхан угасал. Ее сильный, уверенный в себе Юхан. Единственное утешение она находила в том, что в эти дни тяжких испытаний и он сподобился милости божьей и оба они через какой-то короткий срок соединятся в вечности.

У моста через Большую речку Лива на мгновение останавливается и бросает беглый взгляд на недостроенный бетонный дом на берегу реки, дом ее и Юхана. Очень хороший, просто прекрасный дом. Правда, ни окон, ни дверей нет, только пустая коробка. Он так никогда и не будет достроен. Ну и что же! Нетленный дом в вечности лучше.

— О боже мой, — вздыхает Лива и быстро идет дальше. Мир полон несчастий и ужасов… Вот теперь «Evening Star» [6] подорвался на мине по пути в Англию и пошел ко дну с экипажем и грузом! Утонул Улоф, ее зять, муж Магдалены, оставил жену и троих детей. Там же погибли и два сына пекаря Симона — Эрик и Ханс, одному было всего семнадцать, другому — девятнадцать лет. Многие суда терпят крушение, жены становятся вдовами, а дети — сиротами. Война свирепствует, безумие разрушений и зла царит в мире.

Лива вспоминает и о других несчастьях. Видно, и вправду приближаются последние времена, конец земной жизни, скоро пробьет час великой справедливости. Жена Оппермана лежит неизлечимо больная в мансарде. В течение одного года скоротечная чахотка унесла всех пятерых детей Бенедикта Исаксена! Ах, такова жизнь, смерть и несчастья подстерегают тебя повсюду. Но зажглась свеча, огромная свеча… зажглась среди серого мрака отчаяния и светит всем, кто хочет видеть.

Нужно только крепко держаться этой свечи, постоянно иметь ее в мыслях и не позволять никому отнять ее у тебя. Как говорится в песне:

Она тихонько напевает тоскливую мелодию:

Группка по-летнему одетых людей идет навстречу, это молодой судовладелец Поуль Шиббю, высоченный сын Саломона Ольсена, Спэржен, и неизвестный мужчина.

— Смотрите-ка, идет чернейшая роза в мире! — кричит Поуль Шиббю и, широко раскрыв руки, подходит к Ливе. — Как поживаешь, мой цветочек? Как ты уживаешься с этим мандарином Опперманом?

— Прекрасно, Пьёлле! — отвечает Лива и торопится продолжать путь. Но Поуль Шиббю останавливает ее и берет за руку.

— Известна ли вам роза Стамбула? — представляет он ее. — Лива и я — закадычные друзья, нас крестили и конфирмовали в одной воде, нам надо бы было и пожениться, да она не хочет… Подумать только, отвергла меня! Правду я говорю, Лива?

— Правду, Пьёлле! — Лива не может удержаться от улыбки.

Поуль морщит свое мясистое лицо и притворяется, что плачет. Становится на колени перед Ливой и прижимает ее руку к щеке.

— Ну, ну, Пьёлле, — говорит она с упреком, отнимает руку и, краснея, улыбается Спэржену и постороннему мужчине, словно просит извинения.

— Ты торопишься, Лива, — говорит Поуль и поднимается на ноги. — Прощай и передай привет Чан Кай-ши. Бог да благословит тебя!

— Ну не прелесть ли она? — спрашивает он, глядя ей вслед. — Вот с кем бы любовь крутить. А она вступила в крендельную секту! Потеряна для мира.

— Но она так ласково улыбнулась тебе, Пьёлле, — говорит Спэржей.

— Она любит меня!

Поуль Шиббю подбрасывает трость вверх, словно копье, и ловит ее. — Я по-прежнему ее тайный возлюбленный! Видно по ней, Спэржен, правда?

Он делает несколько па вальса и, приложив руку к сердцу, воркует:

— Она любит меня!

Свернув с крутой тропинки, ведущей к хутору, на проезжую дорогу, Энгильберт увидел странное зрелище. Вверх по дороге поднимались два молодых моряка, они пели во всю глотку и толкали перед собой верхом нагруженную тележку. Это были Ивар с хутора Кванхус и его друг Фредерик. Поверх груза на тележке восседала обезьянка, меланхолично обозревавшая все вокруг.

Моряки преградили дорогу Энгильберту и предложили ему выпить. Ивар приветственно махал бутылкой и пел негромко и задушевно:

Энгильберт поднес бутылку ко рту и отхлебнул пряной жидкости.

— Я помогу, если хотите, — сказал он.

Они везли тележку, пока тропинка позволяла, а потом каждый взвалил на себя часть ноши и понес. Их встретили Томеа и Альфхильд. Моряки поставили тяжелые мешки на землю; Альфхильд, охваченная бурной радостью, бросилась к брату и Фредерику, осыпала их поцелуями и ласками. Фредерик предложил Томеа выпить из своей фляжки, и Энгильберт с удивлением увидел, что она сделала большой глоток.

Ивар был сильно навеселе, он блаженно улыбался своими затуманенными глазами и пел. Юноша был крепкий и сильный, черный и волосатый, как Томеа. Фредерик был трезв. Он рассказал, как им досталось на обратном пути. Вблизи Оркнейских островов налетели два самолета, щедро сбросили на маленькое суденышко целых семь бомб, но ни одна не попала. Тогда фашистские звери прибегли к пулеметам и стреляли, как бешеные собаки, изрешетили рулевую рубку. От мешков с песком остались лохмотья. Но появился английский истребитель, и оба воздушных разбойника поторопились убраться.