В полдень было — шли солдат ряды.В ржавой фляжке ни глотка воды.На припеке, — а уйти нельзя, —Обгорали мертвые друзья.Я запомнил несколько примет:У победы крыльев нет как нет,У нее тяжелая ступня,Пот и кровь от грубого ремня,И она бредет, едва дыша,У нее тяжелая душа,Человека топчет, как хлеба,У нее тяжелая судьба.Но крылатой краше этот пот,Чтоб под землю заползти, как крот,Чтобы руки, чтобы ружья, чтобы теньНаломать, как первую сирень,Чтобы в яму, к черту, под откос,Только б целовать ее взасос!
1938 или 1939
140. РУССКИЙ В АНДАЛУЗИИ
Гроб несли по розовому щебню,И труба унылая трубила.Выбегали на шоссе деревни,Подымали грабли или вилы.Музыкой встревоженные птицы,Те свою высвистывали зорю.А бойцы, не смея торопиться,Задыхались от жары и горя.Прикурить он больше не попросит,Не вздохнет о той, что обманула.Опускали голову колосья,И на привязи кричали мулы.А потом оливы задрожали,Заступ землю жесткую ударил.Имени погибшего не знали,Говорили коротко «товарищ».Под оливами могилу вырыв,Положили на могиле камень.На какой земле товарищ вырос?Под какими плакал облаками?И бойцы сутулились тоскливо,Отвернувшись, сглатывали слезы.Может быть, ему милей оливыПростодушная печаль березы?В темноте все листья пахнут летом,Все могилы сиротливы ночью.Что придумаешь просторней света,Человеческой судьбы короче?
1938 или 1939
141. У ЭБРО
На ночь глядя выслали дозоры.Горя повидали понтонеры.До утра стучали пулеметы,Над рекой сновали самолеты,С гор, раздроблены, сползали глыбы,Засыпали, проплывая, рыбы,Умирая, подымались люди,Не оставили они орудий,И зенитки, заливаясь лаем,Били по тому, что было раем.Другом никогда не станет недруг,Будь ты, ненависть, густой и щедрой,Чтоб не дать врагам ни сна, ни хлеба,Чтобы не было над ними неба,Чтоб не ластились к ним дома звери,Чтоб не знать, не говорить, не верить,Чтобы мудрость нас не обманула,Чтобы дулу отвечало дуло,Чтоб прорваться с боем через рекуК утреннему, розовому веку.
1938 или 1939
142. «Горят померанцы, и горы горят…»
Горят померанцы, и горы горят.Под ярким закатом забытый солдат.Раскрыты глаза, и глаза широки,Садятся на эти глаза мотыльки.Натертые ноги в горячей пыли,Они еще помнят, куда они шли.В кармане письмо — он его не послал.Остались патроны, не все расстрелял.Он в городе строил большие дома,Один не достроил. Настала зима.Кого он лелеял, кого он берег,Когда петухи закричали не в срок,Когда закричала ночная бедаИ в темные горы ушли города?Дымились оливы. Он шел под огонь.Горела на солнце сухая ладонь.На Сьерра-Морена горела гроза.Победа ему застилала глаза.Раскрыты глаза, и глаза широки,Садятся на эти глаза мотыльки.
1938 или 1939
143. ГОНЧАР В ХАЭНЕ
Где люди ужинали — мусор, щебень,Кастрюли, битое стекло, постель,Горшок с сиренью, а высоко в небеКачается пустая колыбель.Железо, кирпичи, квадраты, диски,Разрозненные, смутные куски.Идешь — и под ногой кричат огрызкиЧужого счастья и чужой тоски.Каким мы прежде обольщались вздором!Что делала, что холила рука?Так жизнь, ободранная живодером,Вдвойне необычайна и дика.Портрет семейный, — думали про сходство,Загадывали, чем обить диван.Всей оболочки грубое уродствоНавязчиво, как муха, как дурман.А за углом уж суета дневная,От мусора очищен тротуар.И в глубине прохладного сараяНад глиной трудится старик гончар.Я много жил, я ничего не понялИ в изумлении гляжу один,Как, повинуясь старческой ладони,Из темноты рождается кувшин.
1938 или 1939
144. «В кастильском нищенском селенье…»
В кастильском нищенском селенье,Где только камень и война,Была та ночь до одуреньяКриклива и раскалена.Артиллерийской подготовкиГроза гремела вдалеке.Глаза хватались за винтовки,И пулемет стучал в виске.А в церкви — экая морока! —Показывали нам кино.Среди святителей бароккоДрожало яркое пятно.Как камень, сумрачны и стойки,Молчали смутные бойцы.Вдруг я услышал: русской тройкиЗвенели лихо бубенцы,И, памятью меня измаяв,Расталкивая всех святых,На стенке бушевал Чапаев,Сзывал живых и неживых.Как много силы у потери!Как в годы переходит день!И мечется по рыжей сьерреЧапаева большая тень.Земля моя, земли ты шире,Страна, ты вышла из страны,Ты стала воздухом, и в миреИм дышат мужества сыны.Но для меня ты с колыбели —Моя земля, родимый край,И знаю я, как пахнут ели,С которыми дружил Чапай.
1938 или 1939
145. «Додумать не дай, оборви, молю, этот голос…»
Додумать не дай, оборви, молю, этот голос,Чтоб память распалась, чтоб та тоска раскололась,Чтоб люди шутили, чтоб больше шуток и шума,Чтоб вспомнив, вскочить, себя оборвать, не додумать,Чтоб жить без просыпу, как пьяный, залпом и на пол,Чтоб тикали ночью часы, чтоб кран этот капал,Чтоб капля за каплей, чтоб цифры, рифмы, чтоб что-то,Какая-то видимость точной, срочной работы,Чтоб биться с врагом, чтоб штыком — под бомбы, под пули,Чтоб выстоять смерть, чтоб глаза в глаза заглянули.Не дай доглядеть, окажи, молю, эту милость,Не видеть, не вспомнить, что с нами в жизни случилось.
1938 или 1939
Барселона
146. «Молча — короткий привал…»
Молча — короткий привал —Ночью ее целовал,И не на ласку был скупЖар запечатанных губ.Молча и до дурнотыУтром глядел на цветы,Молча курил он табак,Молча он гладил собак,И суетился у ногТеплый мохнатый щенок.С ним говорила трава.Где потерял он слова?Вот истребитель идет,Скажет свое пулемет,Летчик глядит и молчит:Нет языка у обид.Громкая ночь жестока.Нет у нее языка.
1938 или 1939
147. «Сочится зной сквозь крохотные ставни…»
Сочится зной сквозь крохотные ставни.В беленой комнате темно и душно.В ослушников кидали прежде камни,Теперь и камни стали равнодушны.Теперь и камни ничего не помнят,Как их ломали, били и тесали,Как на заброшенной каменоломнеПроклятый полдень жаден и печален.Страшнее смерти это равнодушье.Умрет один — идут, назад не взглянут.Их одиночество глушит и душит,И каждый той же суетой обманут.Быть может, ты, ожесточась, отчаясь,Вдруг остановишься, чтоб осмотреться,И на минуту ягода леснаяТебя обрадует. Так встанет детство:Обломки мира, облаков обрывки,Кукушка с глупыми ее годами,И мокрый мох, и земляники привкус,Знакомый, но нечаянный, как память.
1938 или 1939
148. «Как восковые, отекли камельи…»
Как восковые, отекли камельи.Расина декламируют дрозды.А ночью невеселое весельеИ ядовитый изумруд звезды.В туманной суете угрюмых улицЕще у стоек поят голытьбу,А мудрые старухи уж разулись,Чтоб легче спать в игрушечном гробу.Вот рыболов с улыбкою беззлобнойПодводит жизни прожитой итог,И кажется мне лилией надгробнойВ летейских водах праздный поплавок.Домов не тронут поздние укоры,Не дрогнут до рассвета фонари.Смотри — Парижа путевые сборы.Опереди его, уйди, умри!