Судеб раздельных немота и сирость,Скопление разрозненных обид, —Не человек, но отрочество мираРуками и сердцами говорит.Надежду видел я, и, розы тоньше,Как мягкий воск, послушная руке,Она рождалась в кулаке поденщицИ сгустком крови билась на древке.
1939
Париж
160. «Ты тронул ветку, ветка зашумела…»
Ты тронул ветку, ветка зашумела.Зеленый сон, как молодость, наивен.Утешить человека может мелочь:Шум листьев или летом светлый ливень,Когда, омыт, оплакан и закапан,Мир ясен — весь в одной повисшей капле,Когда доносится горячий запахЦветов, что прежде никогда не пахли.… Я знаю всё — годов проломы, бреши,Крутых дорог бесчисленные петли.Нет, человека нелегко утешить!И всё же я скажу про дождь, про ветви.Мы победим. За нас вся свежесть мира,Все жилы, все побеги, все подростки,Всё это небо синее — на вырост,Как мальчика веселая матроска,За нас все звуки, все цвета, все формы,И дети, что, смеясь, кидают мячик,И птицы изумительное горло,И слезы простодушные рыбачек.
1939
161. «Бомбы осколок. Расщеплены двери…»
Бомбы осколок. Расщеплены двери.Всё перепуталось — боги и звери.Груди рассечены, крылья отбиты.Праздно зияют глазные орбиты.Ломкий, истерзанный, раненый каменьНевыносим и назойлив, как память.(Что в нас от смутного детства осталось,Если не эта бесцельная жалость?)В полуразрушенном брошенном залеБеженцы с севера заночевали.Средь молчаливых торжественных статуйСтонут старухи и плачут ребята.Нимф и кентавров забытая драма —Только холодный поверженный мрамор.Но не отвяжется и не покинетБелая рана убитой богини.Грудь обнажив в простоте совершенства,Женщина бережно кормит младенца.Что ей ваятели? Созданы еюХрупкие руки и нежная шея.Чмокают губы, и звук этот детскийНов и невнятен в высокой мертвецкой.
1939
162. ДЫХАНИЕ
Мальчика игрушечный корабликУплывает в розовую ночь,Если паруса его ослабли,Может им дыхание помочь,То, что домогается и клянчит,На морозе обретает цвет,Одолеть не может одуванчикИ в минуту облетает свет,То, что крепче мрамора победы,Хрупкое, не хочет уступать,О котором бредит напоследокЗеркала нетронутая гладь.
1939
163. «Самоубийцею в ущелье…»
Самоубийцею в ущельеС горы кидается поток,Ломает вековые елиИ сносит камни, как песок.Скорей бы вниз! И дни и ночи,Не зная мира языка,Грозит, упорствует, грохочет.Так начинается река,Чтоб после плавно и ленивоКачать рыбацкие челныИ отражать то трепет ивы,То башен вековые сны.Закончится и наше времяСреди лазоревых земель,Где садовод лелеет семяИ мать качает колыбель,Где летний день глубок и долог,Где сердце тишиной полноИ где с руки усталый голубьКлюет пшеничное зерно.
1939
164. У ПРИЕМНИКА
Был скверный день, ни отдыха, ни мира,Угроз томительная хрипота,Всё бешенство огромного эфира,Не тот обет, и жалоба не та.А во дворе, средь кошек и пеленок,Приемника перебивая вой,Кричал уродливый, больной ребенок,О стену бился рыжей головой,Потом ребенка женщина чесала,И, материнской гордостью полна,Она его красавцем называла,И вправду любовалась им она.Не зря я слепоту зову находкой.Тоску зажать, как мертвого птенца,Пройти своей привычною походкойОт детских клятв до точки — до свинца.
1939
165. «Я должен вспомнить — это было…»
Я должен вспомнить — это было:Играли в прятки облака,Лениво теплая кобылаВыхаживала сосунка,Кричали вечером мальчишки,Дожди поили резеду,И мы влюблялись понаслышкеВ чужую трудную беду.Как годы обернулись в даты?И почему в горячий деньПошли небритые солдатыИз ошалевших деревень?Живи хоть час на полустанке,Хоть от свистка и до свистка.Оливой прикрывали танкиВ Испании. Опять тоска.Опять несносная тревогаКричит над городом ночным.Друзья, перед такой дорогойПрисядем малость, помолчим,Припомним всё, как домочадцы, —Ту резеду и те дожди,Чтоб не понять, не догадаться,Какое горе впереди.
1939
166. ВЕРНОСТЬ
Верность — прямо дорога без петель,Верность — зрелой души добродетель,Верность — августа слава и дым,Зной, его не понять молодым,Верность — вместе под пули ходили,Вместе верных друзей хоронили.Грусть и мужество — не расскажу.Верность хлебу и верность ножу,Верность смерти и верность обидам,Бреда сердца не вспомню, не выдам.В сердце целься! Пройдут по тебеВерность сердцу и верность судьбе.
1939
167. В ЯНВАРЕ 1939
В сырую ночь ветра точили скалы.Испания, доспехи волоча,На север шла. И до утра кричалаТруба помешанного трубача.Бойцы из боя выводили пушки.Крестьяне гнали одуревший скот.А детвора несла свои игрушки,И был у куклы перекошен рот.Рожали в поле, пеленали мукойИ дальше шли, чтоб стоя умереть.Костры еще горели — пред разлукой,Трубы еще не замирала медь.Что может быть печальней и чудесней —Рука еще сжимала горсть земли.В ту ночь от слов освобождались песниИ шли деревни, будто корабли.
1939
168. ПОСЛЕ…
Проснусь, и сразу: не увижу яЕе, горячую и рыжую,Ее, сухую, молчаливую,Одну под низкою оливою,Не улыбнется мне приветливоДорога розовыми петлями,Я не увижу горю почести,Заботливость и одиночество,Куэнку с красными обваламиИ белую до рези Малагу,Ее тоску великодушную,Июль с игрушечными пушками,Мадрид, что прикрывал ладонямиДетей последнюю бессонницу.