Знакомые дома не те.Пустыня затемненных улиц.Не говори о темноте:Мы не уснули, мы проснулись.Избыток света в поздний часИ холод нового познанья,Как будто третий, вещий глазГлядит на рухнувшие зданья.Нет, ненависть не слепота —Мы видим мир, и сердцу вновеЗемли родимой красотаСредь горя, мусора и крови.
1942
211. «Они накинулись, неистовы…»
Они накинулись, неистовы,Могильным холодом грозя,Но есть такое слово «выстоять»,Когда и выстоять нельзя,И есть душа — она всё вытерпит,И есть земля — она одна,Большая, добрая, сердитая,Как кровь, тепла и солона.
1942
212. «Настанет день, скажи — неумолимо…»
Настанет день, скажи — неумолимо,Когда, закончив ратные труды,По улицам сраженного БерлинаПройдут бойцов суровые ряды.От злобы побежденных или лестиСвоим значением ограждены,Они ни шуткой, ни любимой песнейНе разрядят нависшей тишины.Взглянув на эти улицы чужие,На мишуру фасадов и оград,Один припомнит омраченный Киев,Другой — неукротимый Ленинград.Нет, не забыть того, что было раньше.И сердце скажет каждому: молчи!Опустит руки строгий барабанщик,И меди не коснутся трубачи.Как тихо будет в их разбойном мире!И только, прошлой кровью тяжелы,Не перестанут каменных валькирийКогтить кривые прусские орлы.
1942
213. МОРЯКИ ТУЛОНА
Скажи мне, приятель, мы склянки прослушали?Мы вахту проспали? Приятель, проснись!А рыбы глядят, как всегда равнодушные,И рыбы не знают, что значит «проснись».Я помню в Тулоне высокое зарево,Как нас захлестнула большая волна.Скажи мне скорее: где наши товарищи?Я слезы глотаю, а соль солона.Куда мы ушли? И хватило ли топлива?Чужие солдаты на борт не взошли.Любимая Франция, нами потопленыБольшие, живые твои корабли.В Бретани — старушка. Что с матерью станется?Глаза дорогие проплачет она.Скажи мне, где наша любимая Франция?Какая ее захлестнула волна?Но вот средь густого тумана, как в саване,Со дна подымаются все корабли.Идем мы, приятель, в последнее плаванье,Идем за щепоткой французской земли.Вот пена взлетает веселыми хлопьями,Огонь орудийный врезается в ночь,И, голос услышав эскадры потопленной,Чужие солдаты кидаются прочь.А девушки нам улыбаются с берега,И сколько цветов, не смогу я сказать.Ты знаешь, приятель, мне как-то не верится,Что я расцелую родимую мать.Скажу ей: три года я плавал на «Страсбурге»,Там много осталось хороших ребят.А рыбы вздыхают кровавыми жабрами.И рыбы на нас равнодушно глядят.
1942
214. «Большая черная звезда…»
Большая черная звезда.Остановились поезда.Остановились корабли.Травой дороги поросли.Молчат бульвары и сады.Молчат унылые дрозды.Молчит Марго, бела, как мел,Молчит Гюго, он онемел.Не бьют часы. Застыл фонтан.Стоит, не двинется туман.Но вот опять вошла зимаВ пустые темные дома.Париж измучен, ночь не спит,В бреду он на восток глядит:Что значат беглые огни?Куда опять идут они?Ты можешь жить? Я не живу.Молчи, они идут в Москву,Они идут за годом год,Они берут за дотом дот,Ты не подымешь головы —Они уж близко от Москвы.Прощай, Париж, прощай навек!Далекий дым и белый снег.Его ты белым не зови:Он весь в огне, он весь в крови.Гляди — они бегут назад,Гляди — они в снегу лежат.Пылает море серых крыш,И на заре горит Париж,Как будто холод тех могилЕго согрел и оживил.Я вижу свет и снег в крови.Я буду жить. И ты живи.
1942
215. «Так ждать, чтоб даже память вымерла…»
Так ждать, чтоб даже память вымерла,Чтоб стал непроходимым день,Чтоб умирать при милом имениИ догонять чужую тень,Чтоб не довериться и зеркалу,Чтоб от подушки утаить,Чтоб свет своей любви и верностиЗарыть, запрятать, затемнить,Чтоб пальцы невзначай не хрустнули,Чтоб вздох и тот зажать в руке.Так ждать, чтоб, мертвый, он почувствовалГорячий ветер на щеке.
1942
216. «Он пригорюнится, притулится…»
Он пригорюнится, притулится,Свернет, закурит и вздохнет,Что есть одна такая улица,А улицы не назовет.Врага он встретит у обочины.А вдруг откажет пулемет,Он скажет: «Жить кому не хочется»И сам с гранатой поползет.
1942
217. «Когда закончен бой, присев на камень…»
Когда закончен бой, присев на камень,В грязи, в поту, измученный солдатГлядит еще незрячими глазамиИ другу отвечает невпопад.Он, может быть, и закурить попросит,Но не закурит, а махнет рукой.Какие жал он трудные колосья,И где ему почудился покой?Он с недоверьем оглядит избушкиДавно ему знакомого села,И, невзначай рукой щеки коснувшись,Он вздрогнет от внезапного тепла.
1942
218. «На небо зенитки смотрят зорко…»
На небо зенитки смотрят зорко,А весна — весной, грачи — грачами.Девушка в линялой гимнастеркеС яркими зелеными зрачками.Покричала, поворчала пушкаИ замолкла. Тишина какая!Только долгий счет ведет кукушкаИ, сбиваясь, снова начинает.Девушка про счастье загадала,Сколько жить ей — много или мало.И зенитки на небо смотрели.А кукушка просто куковала,И деревья просто зеленели.
1942
219. «С ручной гранатой иль у пушки…»
С ручной гранатой иль у пушки,Иль в диком конников строюОн слышит, как услышал Пушкин:«Есть упоение в бою».Он знает всё. Спокойно целясь,Он к смерти запросто готов.Но для него всё та же прелестьВ звучании далеких слов,И, смутным гулом русской речиКак бы наполнен до краев,Он смерти кинется навстречуИ не почувствует ее.