Чтение онлайн

Но вот однажды люди, проснувшись утром, узнали, что в стране произошел государственный переворот. Все члены правительства, лица, творившие беззаконие и угнетавшие народ, расхитители государственного добра были арестованы и брошены в тюрьмы.

Радости Мехмеда не было предела. Но только одно омрачало эту радость – судьба его старого приятеля.

– Но почему ты мучаешься из-за него? – спросила жена. – Разве не ты ему кричал в лицо, что он вор? Не ты ли его выгонял из дому?

– Да, – ответил Мехмед жене, – но как бы то ни было, мы столько лет были приятелями. Сейчас он сидит в тюрьме. Меня беспокоит не то, что с ним произошло. Он заслужил наказание, пусть понесет его… Я расстроен тем, что он так поступал. И как это мне, сорок три года с ним знакомому, не удалось убедить его в том, что он на неправильном пути!..

Мехмед готов был заплакать – нижняя губа его нервно дернулась, голос дрогнул, глаза наполнились слезами…

Как раз в это время позвонили в дверь. Это был Ахмед. Он бросился к Мехмеду с распростертыми объятиями. Не переводя дыхания начал:

– Ах, братец, ах, дорогой братец! Ах, господь мой, Аллах!

Мехмед подумал, что приятель его скажет: «Зачем я вступил в эту партию? Почему не послушал тебя? Спаси меня!» Но все было иначе. Ахмед закончил свою сбивчивую речь так:

– Я плачу от радости. Слава Аллаху, что мы дожили до этих дней… Я вне себя от радости!..

Мехмед раскрыл рот от изумления. Ахмед продолжал:

– Ах, братец, чего я только не пережил, чего!.. Чего я только не перенес! Даже передать тебе не могу, что пришлось испытать мне за последние десять лет!

– Что же ты пережил? – спросил Мехмед с простодушной искренностью.

– Не приведи Аллах кому-нибудь такое перенести! – сказал Ахмед, – Десять лет никому не смел сказать, что тайно состою в оппозиции. Даже от друзей, с которыми дружил пять-десять лет, вынужден был скрывать, что я в оппозиции. Подумай, сколько мне пришлось пережить! Все таить в себе!.. Ах, тираны, ах, подлецы!.. Как они угнетали народ!.. Как они притесняли его!.. Как мы страдали!.. Братец, я даже от тебя скрывал, что я в оппозиции. Разве идут ваши страдания в сравнение с моими? По крайней мере вы открыто заявляли, что вы в оппозиции. Я же был в оппозиции, но, чтобы скрыть свою принадлежность к ней, вынужден был вступить в правящую партию…

У Мехмеда подогнулись колени, он опустился в кресло.

– Вах, вах, вах! – только и смог он произнести.

– Ты жалеешь меня, да? – спросил Ахмед. – Жалеешь приятеля? Меня стоит пожалеть! Ты, конечно, жалеешь меня?

– Нет, нет, – ответил Мехмед. – Тебя нечего жалеть. Я не тебя жалею. Свою страну жалею! Вах, вах, вах!..

«Неудачи, кажется, только тебя и ищут», – говорят мне. Но я ведь не подставляю им свою голову!..

Я вышел из дому пораньше, намереваясь продать свои наручные часы.

Когда ты оказываешься в таком положении, что тебе приходится продавать личные вещи, невольно испытываешь горькое чувство поражения в жизненной борьбе. Не знаю, как вы, по я в эти моменты физически ощущаю тяжесть невзгод, а сама вещь, которую я намереваюсь продать, мне кажется вопиет о моем позоре. И сегодня часы на руке моей висели пудовой гирей.

Позавчера у меня собрались гости, мы выпивали, закусывали и вели очень острые споры на довольно отвлеченные темы – политический климат Турции, или что собой представляет турецкий гражданин.

Гости иногда прерывали споры, чтобы отдать должное новому блюду, которое подавалось к столу, восхваляли кулинарное мастерство хозяйки, почтительно повторяя: «Восхитительно… Превосходно получилось… Благодарим…» Затем снова пускались в рассуждения о том, как отобразить в нашей литературе характер современного человека, нашу действительность. А меня в это время терзал вопрос… как и кому я завтра продам свои часы. Я подумал, а что если сейчас снять их с руки и крикнуть гостям: «Я хочу продать свои часы, кто хочет купить?» Мне почему-то показалось это очень смешным, и я громко засмеялся. Вероятно, мой смех в тот момент, когда один из гостей говорил о турецкой действительности, подкрепляя свои мысли статистическими выкладками, прозвучал для него обидно, и он сказал:

– Вот вы смеетесь, а тем не менее… Наша интеллигенция только сейчас начала понимать значение статистики… Без статистики нельзя оценить реальное положение в стране…

А я смеялся не над статистикой и тем более не над горькой действительностью нашей родины. Чтобы выйти из неловкого положения, я сделал серьезное лицо и начал слушать научные споры. Но незаметно для себя снова переключился на свои заботы. Меня прервал обращенный ко мне голос:

– Хасан-бей, а что вы думаете по этому поводу?

– Очень правильно… Я разделяю ваше мнение… – И схватил бутылку со стола, чтобы разлить водку в опустевшие рюмки. Так я отвлек от себя внимание.

Полагаю, вы поймете, в каком состоянии на следующее утро я пошел продавать свои часы. Выйдя из дома, я вскочил в автобус, затем пересел на паром и после этого еще долго, долго шел пешком… Куда я пойду, кому продам часы? Я не осмелюсь предложить их товарищу или знакомому. Подобно тому как существует рынок зерна, хлопка или золота, есть и рынок, где товар – человеческое достоинство. На этом рынке цену человеку определяют его друзья и знакомые. И если нужда заставляет человека продавать личные вещи, то его цена на рынке моральных ценностей падает. Даже друзья будут стесняться приходить к нему в гости.

Я шел и шел по многолюдным проспектам огромного города, нес часы, которые становились все тяжелее, и наконец остался один-одинешенек; по мере того как росла тяжесть часов, я терял свой вес. Я очень удивился, что раньше, целых два года, не ощущал пх на своей руке.

Мне пришло в голову сходить на так называемую барахолку. Только обойдя ее несколько раз, я увидел старьевщика, который торговал всевозможными старыми вазами, тарелками, часами, вилками, ножами. Я снял часы и протянул ему:

– Вот, купите?

Осмотрев часы снаружи и внутри, он с безразличным видом вернул мне их обратно.

– Сколько? – спросил он.

Два года назад я купил их за двести лир. Но человек таким тоном промолвил «сколько?», что я ответил:

– Отдам за пятьдесят…

Старьевщик, не раскрывая рта, промычал что-то непонятное и усмехнулся:

– Двадцать…

Только я хотел сказать «Ну давай!», как сзади кто-то подошел ко мне и положил руку на плечо. Я обернулся и увидел одного из вчерашних гостей, которые так горячо спорили о турецкой действительности… Я смутился и торопливо поздоровался с ним.