Чтение онлайн

empty-line/>

Он захмелел, он бредит от испуга.

Пророчество, предчувствие, тоска

Чужих сердец. Давно ли птицы к югу

Летели?.. Будь спокойною, река,

Дай перейти себя! В ночной простор

Немыслимый вонзается собор.

Перевод Е. Витковского.

НИКА САМОФРАКИЙСКАЯ

Ступени вверх идут, как голос в хоре,

Забыта даль. Знакомый свет угас.

Лишь белизна великая, как море,

И сумрак белый обступают нас.

И как солдаты за вождем, за славой,

Мы все следим за узкою стопой,

Той неустанной. Твердой. И кровавой.

Что топчет камень. И выходит в бой.

Но ясный знак ее судьбы и воли

Увидишь сам. Она тебя вела,

Смотри теперь: всей силой нашей боли

Распахнуты победно два крыла.

И лестница плывет. И, став судьбой,

Богиня боя встала над тобой.

Лувр, Париж, 1942

Перевод Г. Ратгауза.

БОЛЬ ГОРОДОВ

Боль больших городов, исказившая облик земли,

Повели мне вещать и убийц проклинать повели,

Чтоб тройного проклятья отвергнуть они не могли!

Ибо с наших деревьев листву оборвали они,

Мы ограблены ими, лишились прохлады в тени:

Как сердца наши стонут в безжалостно знойные дни!

Кровью брызжут фонтаны, на площади — кровь до колен

Оскверненные рощи попали в бессмысленный плен.

И рыдают во мгле голоса ослепленных сирен.

Злые недруги жаждут из ласковых наших детей

Сделать юных убийц, всех на свете наглей и лютей.

В Лету челн их летит, тяготит его бремя смертей.

Наших женщин они понуждают младенцев плодить,

Чтобы пушечным мясом безглазую бойню кормить,

Спелый колос спешат ненасытным огнем погубить.

Многоликая смерть усмехалась в глазах палачей,

Нас загнали они в лихорадку тюремных ночей,

Потому что свободе клялись мы всего горячей.

А машина войны все грозней, все свирепей ревет:

Сыновей наших мозг на проклятую смазку идет,

А из их черепов недруг брагу кровавую пьет.

Над Заливом безветрий есть город без песен и слов

[1]

,

В безысходном молчанье его обступивших валов,

Нынче всюду зовут его Городом Мертвых Голов.

А над Тибром, где прежде был взыскан я лучшей судьбой,

Скоро грянет Отмщенье пронзительно-гневной трубой, —

Ах, Подделка под Цезаря, что тогда будет с тобой?!

Я Испанию слышу. Столица со мной говорит.

То в лохмотьях развалин встает непокорный Мадрид.

То над сердцем рабыни заря упованья парит.

А над Сеной я вижу, как гроз нарастает каскад,

Вижу ярость ночей и грядущего гнева раскат,

Словно Делакруа — вижу деву в огне баррикад.

Вижу город туманный — он бомбами нынче изрыт.

Цвет тумана багряный — британский парламент горит.

Тает строгий и странный, над Темзой взлелеянный быт.

Ясно вижу Варшаву: в плену, в униженье, в гробу…

Вижу сабельных молний, отмщающих молний мольбу.

Барабанная дробь — это город вступает в борьбу.

И далекий мой город, всей этой печали очаг, —

Отражаются сосны в озер пересохших очах,

Все зачахло кругом. Лишь кровавый ручей не зачах.

И еще я скажу (только имени не назову)

О столице столиц. Не видал я ее наяву,

Но твердил ее имя во сне, как благую молву.

Снилось мне, что стою я на площади, где мавзолей,

Где, недвижен, он внемлет раскатам с кровавых полей.

Из-под сомкнутых век светит взор твой, бессмертья светлей.

Разыграйся, Гроза! Размахнись и взорви небосклон,

Пусть взметнется асфальт под ногами идущих колонн!