Избранное
Шрифт:
Мы поднялись и поняли: одиночество не суждено.
Ибо кто же вспомнит о нас? О, лик укрощенных жалоб!
Героические ландшафты, вдруг вспучившиеся из глубин!
Как их в себе одолеешь, гонимый стужею шалой,
Гонимый зимнею ночью, застывшей в стеклах витрин.
И вот ты снова и снова в дурмане садовой чащи,
В грозном вопле сирены, распахивающей окно.
Но от жесткого долга сердце начинает ожесточаться.
И мы понимаем утром: одиночество не суждено.
И все, что мы гоним прочь, все, что мы отвергаем:
Странная робость творчества, музыки немота,
То, что вдруг ускользает, и то, что вновь обретаем, —
Облако, сумрак, прохлада, что по земле разлита, —
Все это в нас поднимается. Пусть грозовою тенью,
Знаменами и штыками в нас время врывается. Но
Внутри созревшие силы нас сами приводят в смятенье,
Мы сами — ружье и опасность. Одиночество не суждено.
Да, мы и были такими: мозг, познавший усталость,
Голова, застывшая в каске, повидавшая все наяву.
Мы рвали священные узы, и только одно оставалось —
Тяга к будущему величью в ущерб своему существу.
Люди проходят, как тени. Без слез умираем на поле.
Жизнь течет, как вода. Падает снег. Темно.
Мы больше не знаем себя. Но от смертельной боли
Нас будит внутренний голос. Одиночество не суждено.
Могучие братья далеко. Враг еще бродит по чащам.
Он поджигает город. Каждый кругом — партизан.
А каждый из нас одинок на поле кровоточащем,
В ожиданье последних решений, приближающих к рубежам.
Враг побежден. Вослед его разбитым бригадам,
Одинокие и в победе, возвращаемся, помня одно:
Что выбора больше нет. В грядущее путь не гадан —
Куда-то — чтоб только не было одиночество суждено…
1943
Перевод Д. Самойлова.
БАЛЛАДА ОБ ИКАРЕ, МОЕМ СПУТНИКЕ
Памяти моего брата Альфреда, летчика Британских военно-воздушных сил, не вернувшегося из полета.
Каменные розы. Резкие крики павлинов.
И — сквозь тяжелые двери — музыка, еле слышна…
Сумрачный ужас глядел, как, храбрые крылья раскинув,
К птицам ринулся я и меня приняла вышина.
Детские ресницы твои наклонились к приборам.
В пепельном доме ночи ты остался один.
По затемненной сцене метались призрачным хором
Безнадежность и страх — друзья наших горьких годин.
О, безнадежность, сиротство! Ты полюбил их,
Как облетевшее дерево, как играющий вал.
Плавились солнца в тени твоих бровей острокрылых,
Месть спала, и простор околдованный тихо дремал.
О, эти флейты сумрака, гулкобегущее море,
И разноцветные вспышки, кусты грозового огня…
Сон мой тихий баюкали несказанные зори,
И языческий день встречал тишиною меня.
О Икар! Твой голос не слышу я. Где он?
Он в лабиринт моей крови вступает, глух и незряч.
Нас обманчивым сном окутал недремлющий демон,
Вот пробудились мы, и детский слышится плач.
Воск упал на цветы, и каждая капля белела,
Как Ниобеи слеза. Им доцвести не пришлось.
Архипелаг сторожит твое безыменное тело
Или во фьордах тебя белозубый целует лосось?
Слушай, слушай, Икар! Спасены из горящего круга,
В бурной волне спасены наше молчанье и стыд.
Что же ты прежде молчал? Ведь мы любили друг друга,
И остывшая кровь братское имя твердит.
О, погоди, Икар! Ты пламя дерзкое высек,
Ветром воспоминаний овеял нас твой полет.
Молви нам слово привета, павший с торжественных высей!
Мы, ожидая тебя, жадно глядим в небосвод.
О Икар, погоди! В краю невиданных ливней,
Звездных великих дождей — там я тебя узнаю.
Там я увижу тебя, и ты улыбнешься, счастливый,