Чтение онлайн

— Ну-ну, а мы с товарищем Широковым попробуем сделать то же самое в прокуратуре. Есть, знаете ли, такая богиня — Фемида. Я в нее верю больше, чем в Иисуса Христа.

— Столько лет в прокуратуре и все еще верите? — удивился Джинн.

— Представьте себе, Олег Иванович, верю… А, черт! Башка болит, лишку я вчера выкушал.

Спустя полчаса Зимин, Широков и Живич уехали в Глину — административный центр района. А Джинн с Мукусеевым отправились в храм. Дверь церкви была открыта, но внутри не оказалось ни души. Они побродили между икон и вышли наружу.

— Ну и где этот попище? — спросил Джинн.

— Не знаю, — ответил Владимир. И вдруг сверху, с лесов, их окликнул голос:

— Что вы хотели?

Они подняли головы. Сверху на них смотрел бородач в робе, с кистью в руке. У него были живые, черные глаза и бейсболка на голове. «New-York» — блестели золотые буквы над козырьком.

— Нам нужен батюшка, — сказал Мукусеев.

— Подождите, сейчас спущусь.

Бородатый, прихрамывая, спустился, вытер руки тряпкой.

— Так где нам найти батюшку? — спросил Джинн.

— Я и есть батюшка, — по-русски сказал бородач. — Что нужно от меня православным братьям?

— Мы ищем людей, которые могут рассказать о судьбе русских журналистов, погибших здесь два года назад, святой отец.

— Сожалею, но я получил этот приход позже. Мой предшественник, отец Аксентий, отказался покинуть храм, когда его взорвали хорваты. Его завалило кирпичом.

— Он знал о взрыве и отказался покинуть храм? — спросил Мукусеев.

— Так, сын мой. Он предпочел погибнуть с храмом. К счастью, подрывник у усташей был никудышный и взорвать церкву они не сумели — только обрушили часть стены да изувечили купол… Если разговор у нас будет долгим, давайте присядем. У меня была сломана нога и мне трудно стоять.

Они присели на какие-то ящики, и Мукусеев попросил разрешения закурить.

— Кури, сын мой. Мы не в храме, мы подле него. Так что же привело вас ко мне?

— Поиск истины, батюшка.

— Увы, той истиной, которая нужна вам, я не владею.

— И все же, батюшка… Если вы обратитесь к пастве с просьбой помочь нам, вас послушают. Так?

— Возможно… Какого рода помощь вам нужна?

— Люди неискренни с нами. Мы полагаем, что многие жители Костайницы знают, что и как происходило здесь два года назад. Но никто не хочет сказать правды.

— Война ожесточает сердца, сын мой.

— Поэтому люди лгут? — жестко спросил Джинн. Священник посмотрел на него черными глазами, ответил:

— Не только поэтому. Не только… Многим сербам стыдно за то, что произошло. Они чувствуют свою моральную вину. Потому, что убийство русских — БРАТОУБИЙСТВО. И я, серб, скорблю и молюсь за души Геннадия и Виктора. И за души их убийц.

— Молитва, отец, доброе дело. Но этого мало, — сказал Джинн. — Братоубийство — наша общая славянская беда. Наша катастрофа, наша ЛюНависть…

— Слова ЛюНависть не существует, сын мой. Если ты поэт, то скорбно болит сердце Кирилла и сердце Мефодия.

— Я не поэт, отец. Я солдат.

— Веруешь ли ты?

— Да, отец, я верю. Но не в Бога, а в человека… Вы поможете нам?

— Я должен подумать, сын мой… А теперь ступайте 3 БОГОМ.

Они ушли, вслед им маляр-священник в дрянной турецкой бейсболке с надписью «New-York» положил крест… 3 БОГОМ. Скорбно болит сердце Кирилла… И сердце Мефодия.

Поездка Зимина и Широкова в Глину тоже не принесла особых результатов. Прокурор в Глине был новый, о гибели Ножкина и Курнева он, разумеется, слышал (кто в бывшей Югославии об этом не слышал?), но дела, возбужденного в 91-м военной прокуратурой, не видел… А кроме всего прочего, он был замордован лавиной других дел. Преступность, как и положено в смутное время, скакнула вверх, а раскрываемость упала. На руках у населения оказались десятки тысяч неучтенных стволов, а оружие, как известно, имеет свойство стрелять.

Прокурор был молод, но выглядел очень устало. Он понимал озабоченность русских и не понимал, чего ради тратить время на убийство двухгодичной давности, когда каждую неделю происходят новые.

Он выслушал внимательно, изучил удостоверение Зимина, с уважением покачал головой, прочитав слова «следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры Российской Федерации».

— Чем же я могу вам помочь, коллега? — спросил. — Работайте, препятствий чинить вам не буду, но и сделать что-либо для вас не смогу… И — будьте осторожны. У нас тут не спокойно. У нас тоже полгода назад сотрудник пропал. Нашли недавно повешенным в лесу.

— Суицид? — осторожно спросил Зимин.

— Я еще ни разу не видел самоубийцу, который бы повесился, предварительно скрутив себе руки проволокой…

Вернувшись из Глины, Зимин сказал Мукусееву:

— Владимир Викторович, ты, конечно, председатель комиссии. Жираф, как говорится, большой, ему видней. Но давай посмотрим на вещи здраво: мы же на месте топчемся.

— Мы ведем опрос населения, Илья Дмитриевич.

— Пустое, — махнул рукой Зимин. — Перспектив никаких.

— Почему вы так думаете?

— Потому что я зубы на следствии съел. Я ЗНАЮ.

— Мы даже трети населения не опросили, Илья Дми…

— Бессмысленное занятие, Владимир Викторович. Я сталкивался с аналогичной ситуацией в Узбекистане: все местное население знает своих «героев». И любовью к ним не пылает. Но ведь показания клещами нужно вытягивать!

Молчавший до этого Джинн вдруг сказал:

— В Узбекистане все равно было легче, а, Илья Дмитриевич? Там можно было любого бросить в зиндан, морить голодом, стращать вышкой… Глядишь, и добыл показания. Гдлян, Иванов, Зимин — борцы с коррупцией!