Изменник
Шрифт:
— А все-таки, Владимир Викторович, как вы думаете, почему Фролов убил нашего сотрудника?
— Об этом надо спросить у Фролова, — нейтрально ответил Мукусеев.
Генерал непринужденно рассмеялся и сказал:
— Спросим. Недолго ему бегать.
— Вы считаете, что он бегает?
— А вы считаете по-другому?
Мукусеев молчал, делая вид, что прикуривает. Генерал смотрел на него вполне доброжелательно, но с иронией.
Не дождавшись ответа, он сказал:
— Зря вы заняли такую позицию, Владимир Викторович. Ведь Фролов, по существу, ИЗМЕННИК.
— Вот как?
— Так, Владимир Викторович, так. И никак иначе.
— А вы знаете, что на сербском языке слово изменить имеет значение «человек, который хочет что-то изменить». По существу — реформатор… Да и в русском языке слово «изменить» имеет двойное значение. Одно, разумеется, означает «совершить предательство», а другое имеет смысл «переменить, сделать иным, сдвинуть с мертвой точки». — Генерал, демонстрируя отменные зубы, улыбнулся:
— Мне бы не хотелось вдаваться в толкования, но замечу вам, дорогой Владимир Викторович, что слово «изменник» издревле в России имело один-единственный смысл. Я даже позволю себе цитату из Александра Сергеевича:
И где ж Мазепа? Где злодей?
Куда бежал Иуда в страхе?
Зачем король не меж гостей?
Зачем изменник не на плахе?
…Об этом разговоре Мукусеев Джинну расказывать не стал. Джинн остановил машину, выключил фары, но двигатель глушить не стал.
— Я могу тебе помочь, Олег? — спросил Мукусеев.
— Да, Володя, можешь. Я именно за помощью к тебе обратился, — сказал Джинн.
— Все, что смогу…
— Собственно, — сказал Джинн, — никакого особенного героизма от тебя не требуется. Просто завтра тебе нужно будет связаться с полковником Филипповым…
— А кто это?
— Евгений Иванович Филиппов — полковник ГРУ и мой непосредственный начальник. Нормальный мужик. Вот здесь, — Джинн передал Мукусееву листок бумаги, — его служебный и домашний телефоны. Завтра ты позвонишь ему, представишься и скажешь, что есть серьезная информация от майора Фролова. А сам Фролов из Москвы уехал… Обстоятельства нашей встречи не раскрывай, ни к чему это. Тем более ни при каких обстоятельствах не называй номера этого автомобиля.
— Я уже его забыл, — сказал Мукусеев.
— Очень хорошо. Далее: ты передашь Филиппову вот этот конверт. — Джинн вытащил из «бардачка» большой и толстый коричневый конверт и передал его Мукусееву. На нем не было никаких надписей. — Здесь видеокассета и мой рапорт полковнику… Через день-два Филиппов свяжется с тобой… Я тоже тебе позвоню. Но не на домашний телефон — его, скорее всего, поставят на прослушку. Есть какой-нибудь номер, на который я могу тебе позвонить?
— Конечно. Записывай…
— Я запомню, — сказал Джинн. Мукусеев продиктовал номер.
— Чей телефончик-то? — спросил Джинн.
— Соседа моего. Одинокий пенсионер и замечательный дедок. Практически всегда дома. Как только позвонишь — позовет меня. Зовут его Петр Юрьевич… Олег?
— Да.
— Ты можешь объяснить мне, что произошло… Там, в Костайнице? Между тобой и Широковым?
— Могу, — сказал Джинн после п0узы.
Большаков наконец-то смог дозвониться до заказчика.
— Приезжайте, — сказал Большаков. — Кажется, накрыли клиента.
— Что значит «кажется»? — спросил Антон.
— Это значит, что мы еще не видели его в лицо, но девяносто девять процентов из ста, что это именно он.
— Еду, — сказал Антон. — Ни в коем случае не упустите его. Ни в коем случае… Я уже еду!
— Не упустим, — ответил Большаков, усмехаясь. Он вышел из телефонной будки и вернулся в свою «восьмерку». Ловко в тесноте салона переменил кожаную куртку на непрезентабельный джинсовый «ватничек», побрызгал на него спиртом из фляги и снова вылез из машины.
К «пятерке» Джинна он подошел тяжелой походкой пьяного. Он шел нетвердо, размахивал рукой и что-то бормотал, как будто спорил с невидимым собеседником. Грозил ему пальцем и часто сплевывал. В десяти метрах от «пятерки» он остановился, долго шарил по карманам и наконец нашел сигареты — дешевенькую «приму». А вот зажигалки Большаков «не нашел». Он погрозил кому-то пальцем, матюгнулся и пошел дальше. Поравнявшись с машиной, «вдруг» увидел на четверть приспущенное стекло водительской дверцы и сунулся туда.
Сказал, заглядывая в салон, тычась в-мокрое стекло сигаретой:
— Б-бртан, бля, дай огоньку.
— Пошел на хер, — ответил Джинн и отвернулся. Большаков видел его лицо всего две-три секунды, но этого хватило, чтобы опознать объект. Через десять минут он снова сидел в салоне своей «восьмерки» и говорил в радиостанцию: все хоккей, орлы. Это он.
— Могу, — сказал Джинн и черное костайницкое небо распахнулось над ним… и зазвенели цикады.
…Сначала он заподозрил Зимина. Да и было отчего: именно Зимин мыл машины в то утро, когда исчезло первое письмо Гойко. Это уже потом ситуация разъяснилась, а тогда он заподозрил Зимина… А позже была поездка к старику Троевичу и весь расклад переменился — очень уж кстати «заболел» Широков. Стопроцентной гарантии, что группу сдал Широков, не было. Наемник Зинько так и не смог внятно сказать: трех или четырех человек они ждали…
Если бы он смог точно сказать, что ждали именно троих, то все гарантированно срасталось — засада и «отравление» Широкова… А «отравился» Игорек мастерски — все симптомы на лицо. Но за руку не схвачен. Джинн решил, что по возвращении в Белград обязательно проинформирует кого положено о странной болезни Игоря Широкова. Он еще не знал, что скоро события закрутятся совсем по-другому… После взрыва растяжки на окраине Костайницы Джинн уже нисколько не сомневался, что Игорь Широков играет свою игру. Что это именно Широков поставил растяжку в доме, и именно поэтому он — Широков — так бесстрашно проник первым в дом, потому что знал: больше растяжек там нет. И быстренько, под шумок, забрал у Гойко «нечто важное».